Треугольная шляпа
Шрифт:
То, к чему был прикован его неподвижный взгляд, представляло собой не что иное, как ярко-красный плащ, треугольную шляпу, казакин, камзол цвета горлицы, черные шелковые штаны, белые чулки, башмаки с золотыми пряжками, — одним словом, полное облачение ненавистного коррехидора, вплоть до жезла, шпаги и перчаток. Это и был балахон мельникова позора, саван его чести, плащаница его счастья!
Грозный мушкет лежал в том же самом углу, куда его два часа назад кинула наваррка…
Дядюшка Лукас метнулся, как тигр, и схватил мушкет в руки. Пропустив шомпол в канал ствола, он убедился, что мушкет заряжен. Проверил, на месте ли кремень. Потом подошел к лестнице, ведущей в комнату, что столько лет служила спальней ему и Фраските, и глухо пробормотал:
— Они там!
Ступив на лестницу, он огляделся по сторонам, чтобы убедиться, не следит ли кто за ним…
«Никого! — сказал себе Лукас. — Только господь… Но он… Этого хотел!»
Укрепившись в принятом решении, мельник готов был сделать еще шаг, как вдруг его блуждающий взор остановился на сложенном листке бумаги, лежавшем на столе. Словно коршун, бросился он к столу и схватил бумажку скрюченными от волнения пальцами.
Это было назначение племянника сеньи Фраскиты, подписанное доном Эухенио де Суньига-и-Понсе де Леон!
«Вот цена сделки! — подумал дядюшка Лукас, запихивая бумажку в рот, словно желая подавить стон и одновременно напитать свою ярость. — Я всегда подозревал, что семью свою она любит больше, чем меня!.. Ах, почему у нас не было детей! Вся беда в этом!»
Несчастный чуть было не разрыдался. Задыхаясь от прилива безумной ярости, он хрипло прошептал:
— Наверх! Наверх!
И стал взбираться по лестнице, одной рукой нащупывая ступеньки, с мушкетом в другой, а в зубах держа гнусную бумажонку.
Приблизившись к двери в спальню (а дверь была заперта), он, как бы в доказательство своих подозрений, заметил, что в щели и в замочную скважину пробивается свет.
— Они там! — повторил он.
На мгновение Лукас остановился, словно для того, чтобы хлебнуть еще из чаши горечи; затем снова пополз и наконец очутился у самой двери в спальню.
Оттуда не доносилось ни звука.
«А если там никого нет?» — робко попытался он себя утешить.
Но в ту же минуту бедняга услышал кашель.
То был астматический кашель коррехидора.
Сомнений больше не было! Не оставалось и соломинки, за которую бы мог ухватиться утопающий!
В царившей на лестнице темноте мельник улыбнулся жуткой улыбкой. Так вспыхивает во мраке молния.
Но что значат все молнии на свете по сравнению с огнем, полыхающим иной раз в сердце мужчины!
Тем не менее дядюшка Лукас, — так уж была устроена его душа, о чем мы в свое время говорили, — сразу же успокоился, как только заслышал кашель своего врага…
Очевидность терзала его меньше, чем сомнения. Он сам признался в этот день Фраските, что с той минуты, когда он утратит веру в нее, веру, составляющую единственную радость его жизни, он станет другим человеком.
Как у венецианского мавра, с которым мы его сравнивали, описывая характер Лукаса, разочарование сразу убило любовь, изменило весь его душевный склад и отгородило его от всего остального мира. Разница заключалась лишь в том, что натура дядюшки Лукаса была менее трагическая, менее суровая и более эгоистичная, чем у безумного убийцы Дездемоны.
Случай редкий, но характерный именно для подобных обстоятельств: на краткий миг сомнения или надежда (что в данном случае одно и то же) вновь оживили его любовь.
«А если это ошибка? — подумал он. — Если это кашель Фраскиты?..»
Он был так измучен, что забыл даже о платье коррехидора, развешанном возле камина, забыл об отворенной двери, забыл о том, как своими глазами читал патент на свое бесчестие…
Дрожа от неизвестности и волнения, Лукас нагнулся и заглянул в замочную скважину.
Он различил только крошечный треугольник изголовья кровати… Но именно в этом треугольнике и виднелись края подушек, а на них покоилась голова коррехидора!
Сатанинская усмешка вновь исказила черты мельника.
Казалось, он опять обрел счастье.
— Теперь я знаю всю правду! Подумаем, как быть! — прошептал он, спокойно выпрямляясь.
«Дело тонкое… Надо все сообразить. Времени у меня довольно», — размышлял он, ощупью спускаясь по лестнице.
Лукас сел посреди кухни, обхватив голову руками.
Так просидел он до тех пор, пока легкий удар по ноге не вывел его из раздумья.
То был мушкет — он соскользнул с колен, и это как бы послужило мельнику сигналом.
— Нет! Говорят тебе, нет! — шептал дядюшка Лукас, обращаясь к мушкету. — Ты мне не нужен. Все будут жалеть их… А меня просто повесят! Ведь это — коррехидор… за убийство коррехидора в Испании не прощают. Скажут, что убил я его из пустой ревности, а потом раздел и уложил в свою постель… Скажут еще, что жену я убил только по подозрению… И меня повесят! Возьмут и повесят! А кроме того, на исходе дней моих я стану вызывать у людей жалость; это будет означать, что я выказал крайнее малодушие, что я поступил опрометчиво. Все будут смеяться надо мной! Скажут, что в моем несчастье виноват я сам: ведь я же горбат, а Фраскита такая красавица! Нет, ни за что! Мне нужно за себя отомстить, а отомстив, я буду торжествовать, презирать, насмехаться… и как еще насмехаться над всеми!.. Чтобы уж никто никогда не мог издеваться над моим горбом, — ведь нынче многие ему почти что завидуют! Но какой страшный вид имел бы он на виселице!
Так рассуждал дядюшка Лукас, временами не отдавая себе ясного отчета в своих мыслях. Как бы то ни было, но под их влиянием он поставил мушкет на место и зашагал взад и вперед, заложив руки за спину и понурив голову. Он словно искал мщения на полу, на земле, в последнем своем унижении, в какойнибудь оскорбительной и необычной шутке, которую он сыграет с Фраскитой и с коррехидором, но не в правосудии, не в вызове на поединок, не в прощении, не на небе… Со стороны можно было даже подумать, что это совсем не он, а какой-то другой человек, которому вовсе не так важно, что о нем подумают люди, который легко справляется со страстями, легко владеет своими чувствами.