Треугольник
Шрифт:
— Какого черта я здесь?! Где Пальма? Где Юлька? Почему я тут?
— Да не психуй ты! Сейчас сюда сбежится вся больница. Ты в палате, с капельницей в руке. Мне пришлось тебя толкнуть под машину. Ты сам виноват. Я просил. Ты же сам не прыгнул.
— Как? — прошептал я. — Как толкнул? Значит…
Я затрясся в истерике. Двойник испуганно попятился.
— Не надо, — всхлипнул я. — Верни…
— Ты дурак, — ласковым голосом сказал он. — Ну что бы ты сделал для него? Ты бы ничем не мог помочь, Март.
— Мог бы… Мог бы! Я ненавижу тебя… Убирайся…
— Не злись… Ты бы умер, Март. Если бы не я.
— Если бы не ты, я успел бы…
— Ну, успел бы. Прибежал к нему. А дальше? А дальше, Март? Что?
А я не знал, что дальше. И опять заплакал.
— Март… Пальма жив. С ним все отлично. Понимаешь ты, если бы ты не бросился под эту машину, он умер бы. Все наоборот. Ты же все вернул. Сегодня девятое мая. Не шестнадцатое, а девятое. Ты вернул все на то же самое место. Пальма жив-здоров, его никто не избивал. Понимаешь?
— Но я же умер седьмого…
— Ты лежишь в обмороке вторые сутки.
Я стал успокаиваться, хотя по-прежнему трясся и всхлипывал, как маленькие дети всхлипывают после долгих обидных слез. Значит, сегодня девятое мая? Пальму никто не трогал? Но ведь тогда выходит, что…
— Значит, ничего этого не было? И мы с ними больше не знакомы?
Двойник раскрыл было рот, но тут дверь в мою палату раскрылась, и он исчез.
— Эй, — позвал я.
Ко мне подошла мама. Я не сразу узнал ее в белом халате. Она взяла меня за руку, и я улыбнулся.
Я живой.
— Очнулся… что же ты, Март… Котик… Как же ты так…
А я еще и не так, мама… Но я тебе не буду рассказывать про это. Никому на всем свете я про это не расскажу.
Никогда.
Я вцепился в мамину руку. Я так боялся, что это все мне снится…
— Больно?
— Нет, мам. Нисколько… А шофера отпустили, да? Пускай отпустят, у него двое маленьких детей. Отпустите?
Мама засмеялась.
— О чем ты думаешь… Отпустим, зачем он нам… Я к тебе на минуточку, нельзя долго. Ты поправляйся, ладно? Поскорее поправляйся. Как ты нас напугал. А знаешь, как по тебе Глеб скучает! Он к тебе зайдет еще сегодня. Увидитесь. Поправляйся. Мы еще придем. Мне только посмотреть на тебя разрешили… Отдыхай, спи.
Мама поцеловала меня и вышла. Я помахал ей рукой и остался один.
— Эй, двойник! Иди сюда!
Нет ответа.
— Воспоминание! Март!
Нет, он не торопился ко мне.
Он исчез. Насовсем.
У меня больше нет воспоминания. Я живой.
Я живой!
Подушка была деревянная и огромная. Лежать на ней было неудобно, и я хотел было ее убрать, дернул рукой и чуть не вырвал капельницу.
— Ой, — сказал я и обнаружил, что левая рука меня вообще плохо слушается. Ее заковали в гипс, а я сперва даже и внимания не обратил. Я вздохнул и попробовал пошевелить пальцами. Было больно, но терпеть можно было.
Тогда я спиной приподнял подушку и уселся, прижав к себе колени. На стене висел маленький торшер. Я не дотягивался до него. Справа от кровати стояла старая облупленная тумба, а на тумбе лежали ручка и карандаш. Окно было занавешено полинялой розовой тряпкой. Рядом с ним стоял хромоногий стул со спинкой. Короче, скучный больничный пейзаж.
Над койкой я разглядел небольшое зеркало и приподнялся над ним. Мое отражение сделало большие глаза, улыбнулось и подмигнуло. Я улыбнулся ему в ответ.
Неужели и правда ничего не было?
Сегодня девятое мая две тысячи четвертого года. Мне тринадцать лет, одиннадцать месяцев и шесть дней.
Я еще не знаю Пальму и Юльку. Не было ни прикольного путешествия в соседний район, ни чемпионата по фишкам, ни кошелька, ни собаки. Ничего не было.
А может, мне все приснилось? Может, Пальмы и Юльки не было вообще?
Только… я же все это помню?
Я их помню! Я помню бледную луну, сосны, колючие травинки… Я все помню, я же обещал! Мы же обещали друг другу!
Я улыбнулся, вспомнив все прошедшее и снова пробежал глазами всю палату.
На спинке стула висели мои джинсы и яркая "Калифорния".
Вот на этом и кончается моя история. А вернее — почти на этом.
Как только мне разрешили вставать с постели, я побежал в соседний дом, взлетел по ступенькам на восьмой этаж и постучал в дверь ногой.
Я стучал минут десять. Никто мне не ответил. Я расстроился и поднялся на этаж выше. Дверь мне открыла мама Графика и Наташки.
— Март? Здравствуй… Как ты?
— Нормально. А вы не знаете, где Пальма и Юлька? Брат и сестра. С бабушкой живут. Ваши соседи снизу?
— Так уехали. Уже недели две, как уехали.
— А… куда?
— Да откуда я знаю? Вещи собрали и уехали.
— Надолго?
— Март, я не знаю. Может, ребята знают. Зайдешь?
Я кивнул. График и Наташка за одним большим столом делали уроки. Видимо, карантин закончился.
— Привет, — поздоровался я. — Как дела? А где Юлька и Пальма?
— Уехали, — сказала Наташка.
— Слышал уже. Куда уехали-то?
— Не знаю. Они не говорили. Очень быстро собрались и уехали.
— Они вообще ничего не говорили?
— Совсем ничего.
— И ничего не оставили? Ни записки, ничего?
— Ничего, Март…
Жаль. Я вздохнул и ушел.
Куда могли уехать Пальма и Юлька? В Москву или Петербург… Но ведь раз я вернул время назад, то денег у Пальмы больше нет… Значит, все зря.
Может быть, они достали деньги сами? А может, Пальме сделают бесплатную операцию? Я даже позвонить им не могу. Мобильного телефона у них теперь тоже нет.