Чтение онлайн

Лепидопт, довольный тем, что они работают головой, позволил им продолжать.

– Я по-прежнему думаю, что они местные, этот мужчина с девочкой, – рассуждал Малк. – По мне, это похоже на Лос-Анджелес.

– Но старухе писали на имя Лизы Марити, – напомнил ему Боззарис, – а мы уже обыскали весь Лос-Анджелес, настоящий и минувший, чтобы найти Марити.

Малк покивал.

– И нет никаких указаний на то, что этот мужчина и эта девчонка что-то знают. Плита из Китайского театра их удивила, и когда тот парень сказал «пачка старых писем», он явно ни о чем не догадывался, и в дом забрался, по их мнению, обычный вор, а никак не разведывательная группа. Очевидно, они не…

– Ха! – перебил его Боззарис, легко вскочив со стула. Он схватил с кухонной полки тяжелый телефонный справочник и принялся его листать.

– Что такое? – спросил Лепидопт.

– Девчонка цитировала: «Дурного слова даже черт о них не скажет!» – возбужденно проговорил Боззарис. – Это из песни Коэна. В песне упоминается Харриган, но в Марити тоже может быть удвоенное «р» – Мар-рити, понимаешь? Мы, – продолжал он, пролистывая белые страницы, – искали либо сербскую Марич, либо переделанную на венгерский лад Марити, с одной «р», а если старуха добавила второе «р», чтобы имя выглядело как ирландское? В Лос-Анджелесе ничего нет. Берт, дай мне Лонг-Бич, а сам займись Помоной и прочим.

Лепидопт, протиснувшись мимо них в тесную кухню, тоже взял с полки телефонный справочник, нашел страницу «Марридж-Мартинес» и, прищурившись, просматривал столбцы.

– Есть Маррити Л., с двумя «р», – сказал он и перевернул обложку. – В Пасадене.

Других Маррити в Лос-Анджелесе и окрестностях не обнаружилось.

– Бьюсь об заклад, это она, – заявил Малк. – Так и знал, что это где-то рядом.

Лепидопт не отрывал глаз от раскрытого справочника.

– Мы должны были найти ее много лет назад, – печально проговорил он.

– Естественная оплошность, – пожал плечами Боззарис. – Когда ищешь М-А-Р-И, ни за что не обратишь внимания на единственную Маррити на совсем другой странице. Между ними целая толпа Маркесов и Марриотов. Да и кто ожидал, что она числится в справочнике.

– Однако числилась, – вздохнул Лепидопт, – все это время.

– Э, – утешил Боззарис, – никто не человек.

Эта старая поговорка моссадовцев скрестила «Никто не совершенен» и «Я всего лишь человек».

Лепидопт устало кивнул.

– Давай за телефон, – велел он Боззарису, – и скажи своим саяним, пусть ищут Лизу Маррити с двумя «р». Твой детектив из Сан-Диего пусть проверит Лос-Анджелес и Шасту.

Он сел на диван лицом к Сэму и отмахнулся, когда к нему подошел Малк.

Вернувшись в Тель-Авив в середине июня 1967-го, он еще не мог работать, так как носил на руке бандаж; помаявшись без дела, он зарылся в библиотечные книги по иудейскому мистицизму и в конце концов навестил друга – фотографа-любителя.

Ему приходило в голову, что это шехина – присутствие Бога – внушило ему предчувствие, что он никогда больше не прикоснется к Западной Стене, предчувствие, которое он сдуру решил проверить, за что и лишился пальца и части кисти. Он помнил, как Господь в книге Исхода остерегал Моисея кого-либо не подпускать к горе Синайской: «И проведи для народа черту со всех сторон, и скажи: берегитесь восходить на гору и прикасаться к подошве ее; всякий, кто прикоснется к горе, предан будет смерти; рука да не прикоснется к нему, а пусть побьют камнями или застрелят стрелою: скот ли то, или человек, да не останется в живых».

Лепидопту представлялось, что так могла выглядеть попытка предостеречь от воздействия радиации, изложенная в терминах, понятных примитивному народу, особенно требование издалека убивать тех, кто пытается подойти слишком близко. Поэтому он отдал приятелю-фотографу значок, затянутый в пленку, который ему выдали, когда его Четвертый батальон получил задание найти скалы Рефидим в южной части Синайской пустыни. Он хотел проверить, не остались ли на пленке следы излучения божественной радиации.

Когда фотограф вскрыл значок в темной комнате и проявил запечатанный в нем кусочек пленки, они получили не прозрачный обрезок незасвеченной ленты и не туманные полосы радиации, а белые линии на черном фоне негатива: звезду Давида в двух концентрических кругах со множеством слов на иврите, покрывавших все внутри, и четырьмя словами, выведенными за внешним кругом. Слова по углам оказались названиями четырех рек Эдема: Пишон, Гихон, Прат и Хиддекель, а в середине звезды можно было прочитать: «Жизнь твоя будет священна, как и всех, кто пойдет за тобой». Между кругами были вписаны такие имена, как Адам, Ева, Лилит, а из букв в ромбовидных сегментах складывалось слово, означавшее на иврите «неизменившийся» или «неотредактированный».

К своему собственному удивлению, Лепидопт не увидел в этом божественного вмешательства. Как выяснилось, он даже не сомневается, что этот рисунок был нанесен на пленку и вложен в значок еще до того, как он взял его в руки.

Возможно, фотограф проболтался о странной «фотографии» друзьям, а может, за всеми, кто числился в Четвертом батальоне, велось наблюдение, – так или иначе, но Лепидопт получил предписание явиться на армейскую базу Шалишкут под Тель-Авивом. Там в пустом, не считая его самого и полудюжины лаборантов в белых халатах, гараже он прошел серию странных тестов: его просили описать фотографии, запечатанные в картонных конвертах, опознать игральные карты по рубашке и нагреть кофе в чашке, помещенной в стеклянный ящик. Он и по сей день понятия не имел, верно ли угадывал карты и фотографии и нагрелся ли кофе хоть самую малость.

В течение еще нескольких месяцев его вызывали на разные обследования, но те были более рутинными: он не раз проходил полный медосмотр и проверку рефлексов; медики назначили ему строгую диету, запретив консервы, крепкие напитки и почти все сорта мяса.

Спустя три месяца программа стала скорее обучающей, чем тестирующей. Лепидопт отказался бы ее проходить, если бы за потраченное время не платили так щедро, хотя, как он понимал, все это было в рамках обязанностей резервиста. Все это было «пазам» в обоих смыслах слова: служебные обязанности и нудная рутина. Хорошо, что у него тогда не было девушки.