Чтение онлайн

На обочине шатался алкаш со злыми глазами. Роджер пялился на него, как турист в Йеллоустонском заповеднике на медведя, – изумленный и очарованный, он был готов бросить дикому зверю колбаску или зефиринку, не подозревая, что угощение сожрут вместе с его рукой.

– Если бы Утинги жили в Монтгомери, то наверняка бы выбрали этот район.

– У «Жратвы» поворот направо, – объявила я, взглянув на навигатор. – Те, у кого выкрала меня Лиза, чекушки-пироженки наверняка здесь покупают.

– То есть к пирожному нужна чекушка? – не в тему спросил ошеломленный Роджер.

За грязными приземистыми домишками начиналась Фокс-стрит. Эта улица впрямь существовала! Сперва я ее увидела, потом въехала на нее вместе с Роджером. На этой улице впрямь есть дом номер девяносто один, а в нем живет halfcocked57 – слушает музыку, жарит яичницу, гладит кошку. Кто мне halfcocked57 – биологическая мама, биологический папа или, по невероятному стечению обстоятельств, вообще никто, я не знала. В том доме живет настоящий, взрослый и, по сути, чужой мне человек, и это я изменить не могла. Я могла лишь решить, хочу его видеть или нет.

Времени на долгие размышления не было. Воздух сгустился в мармелад, мне почудилось, что «вольво» с трудом сквозь него пробивается. Я хотела что-нибудь сказать, но язык едва ворочался.

– Будь что будет, – наконец выдавила я.

Машина вдруг остановилась. Мы раз – и встали, словно это так просто. Нет, не «вдруг» и не «просто», ведь у самого моего окна ржавел почтовый ящик. На нем была наклеена девятка, а единица, теперь отвалившаяся, угадывалась по блестящему пустому месту. Роджер остановился, потому что мы приехали.

Дом девяносто один по Фокс-стрит оказался невысоким бунгало с гнилой обшивкой. Розовая краска всюду лупилась, обнажая серый слой. Двор наполовину зарос, наполовину вымер. В принципе, дом мало отличался от соседних уродцев с гнилыми стенами и крышей. Если он и был хуже, то чуть-чуть. Ступеньки крыльца сторожили мертвый куст азалии и полумертвый. Голые ветви мертвого тянулись к перилам узловатыми бурыми пальцами.

Прежде чем вылезти из машины, я схватила рюкзак и несла за один ремень, как сумку. Учебники еще вчера остались в школьном шкафчике, но рюкзак легким не казался. Увесистым и серьезным его делала коробка с пистолетом, лежащая на дне.

Роджер тоже вышел на улицу и, позвякивая ключами, нагнал меня. Впервые с тех пор, как вспорол мою жизнь бритвой Оккама, он не излучал уверенность. Перевалило за одиннадцать, а узенькая Фокс-стрит казалась вымершей, словно все местные вели ночной образ жизни или были похищены.

– Пошли! – сказала я – не Роджеру, а себе. Отчасти потому, что в шаге от цели останавливаться глупо, отчасти из-за Роджера в опрятной школьной форме. Сама я надела юбку в цветочек, свою лучшую персиковую футболку и теперь казалась себе вызывающе яркой. Мы с Роджером словно превратились в чистеньких аппетитненьких Гензеля и Гретель, которые попали на улицу, застроенную покосившимися пряничными избушками с кривыми леденцовыми крышами.

Я торопливо зашагала к крыльцу. Ступеньки гнулись под ногами и отчаянно скрипели, а едва я коснулась перил, они задрожали. Я поспешно убрала руку и поднялась на пять ступенек, очень осторожно переставляя ноги. Потом оглянулась на звякающего ключами Роджера и прошипела:

– Слушай, ты меня достал!

Позеленевший Роджер слабо улыбнулся и спрятал ключи в карман.

На крыльце мы стояли рядом: ноги вместе, спина прямая, совсем как на линейке перед торжественным собранием в Кэлвери. Дверь была самая простая, деревянная, без рамы с сеткой, без глазка. Миллион лет назад ее покрасили в темно-серый. Я покачала головой, а Роджер прижал большой палец к кнопке звонка. Кнопка щелкнула – и все.

– Не работает, – объявил Роджер и опустил руки, в прямом и переносном смысле, словно позвонить в дверь было важнейшим пунктом грандиозного плана, но звонок не сработал, и план полетел к черту.

Я хмыкнула и позвонила сама. Кнопка дребезжала в гнезде, словно то, на чем она крепилась, упало в простенок. Я негромко постучала, и дверь приоткрылась на пару дюймов. У меня глаза на лоб полезли. Мы с Роджером переглянулись. Дверь не то что не заперли – даже на задвижку не закрыли.

Зелень чуть сошла с лица Роджера. Явно заинтересовавшись, он склонил голову набок, прижал обе ладони к двери и толкнул сильнее. Дверь распахнулась, прокаркав сонной вороной. Мы замерли.

Ничего не случилось. К нам никто не вышел.

Мы растерянно оглядывали гостиную с облезлым диваном у задней стены. Перед диваном стоял низенький журнальный столик в стиле семидесятых, сплошь заставленный грязными тарелками, кофейными кружками, заваленный обертками от фаст-фуда и трехслойным ковром почтовой макулатуры. Посреди всего этого бардака виднелся бонг. За окном был погожий осенний день, однако солнечный свет и прозрачный воздух будто не в силах были перешагнуть порог дома. Солнце падало через открытую дверь на грязный и вытертый ковер, но отчего-то было блеклым, неубедительным.

– Здравствуйте! – позвала я, но не громко, как собиралась, а тихо и хрипло. Рука потянулась к руке Роджера, наши пальцы переплелись, ладони тотчас взмокли. Таща за собой Роджера, я опасливо шагнула на освещенный тусклым солнцем участок.

– Здравствуйте! – снова позвала я и снова услышала хриплый шепот.

Помедлив, мы погрузились во мрак дома еще на шаг. Слева виднелось что-то вроде кухни, справа – коридор.

Еще три шага – к коридору.

Тут хриплое карканье раздалось снова, но громче и неприятнее, будто ворона проснулась не в духе. За нашими спинами хлопнула дверь, и мрак прорезал чей-то испуганный крик, очень похожий на тявканье. Не знаю, кто тявкнул, Роджер или я. Мы дружно обернулись. У двери, вплотную к стене, в изодранном кресле с откидной спинкой сидел мужчина. Такой бугай, аж в кресле не умещался. Он дотянулся ручищей до двери, захлопнул ее и держался за нее теперь, будто не давая открыться.

Бугай улыбнулся. Улыбка получилась широкой, но не доброй. Зубы у него были как серый мох, проросший из десен, а волосы грязные и клочковатые – сверху лысо, по бокам лохмато.

– Привет, котики! – сказал он.

– Здесь было открыто. – На сей раз я не прохрипела, а пискнула, словно мультяшная мышь. И добавила, стараясь говорить нормально: – Я ищу одного человека.

– Я знаю, кого ты ищешь, золотко! – пропел он елейным голоском, а в глазах горел нехороший-нехороший огонек. Когда встал, он оказался еще выше, чем я сперва подумала. Грудь – плита бетонная, ручищи – бревна. Я невольно отступила на шаг, Роджер – на два. – Гони зелень, малыш! – велел ему бугай.