Чтение онлайн

Якуб Андерсен не любил людей, которые повышают голос без нужды.

— Еще раз заговорите со мной так — и встрече конец.

— Но если это вы…

— Вы меня поняли?

— Да.

Датчанин продолжил:

— Единственное, что мне известно, — это что Карстен собирался встречаться с представителями «Войтека» и шведским связным. Но имен я не знаю.

— Шведским связным?

— Да.

— Вы уверены?

— У меня есть такая информация.

Два говорящих по-шведски в квартире, где совершала сделку польская мафия. Один мертв. Второй позвонил в диспетчерскую службу.

— Вот ты кто!

Андерсен удивленно посмотрел на Гренса:

— Простите?

— Ты — шведский связной.

— Вы о чем?

— О том, что я разберусь с этой чертовщиной.

Дом располагался всего в двухстах метрах от перегруженной транспортом Нюнэсвэген; от грохота машин любая мысль разваливалась на куски. Зато после короткой поездки через пару узких улочек, мимо школы и маленького парка оказываешься в другом мире. Хоффманн открыл дверцу машины и прислушался; здесь не слышно даже грохота обгоняющих друг друга грузовиков.

Она ждала на дорожке, ведущей к гаражу. Хоффманн увидел ее, еще когда поворачивал.

Такая красивая, слишком легко одетая, выбежала в домашних тапочках.

— Где ты был? Где вы были? — Софья открыла заднюю дверцу, погладила Расмуса по щеке, схватила его в охапку.

— Двое клиентов. Я совсем про них забыл.

— Каких еще клиентов?

— Охранник, которому понадобился бронежилет. И магазин, в котором надо наладить сигнализацию. Пришлось ехать. А мальчишки сидели там совсем недолго. Тихонько, на заднем сиденье.

Она потрогала лобики.

— Не очень горячие.

— Хорошо.

— Кажется, им лучше.

— Хорошо бы.

Я поцеловал ее в щеку; Софья пахнет Софьей, а я придумываю, как соврать.

Это же так просто. И у меня хорошо получается.

Но я больше не в силах врать. Врать ей, врать детям, врать еще и еще.

Деревянная лестница скрипела, когда родители несли заболевших мальчиков на второй этаж, в кроватки — маленькие горячие тела под белыми простынками. Хоффманн немного постоял, посмотрел на них; они уже спали, похрапывая, как спят люди, чей организм сражается с коварным вирусом. Он попытался вспомнить, какой была его жизнь до этих двух мальчишек, любимых больше всего на свете. Дни в пустоте, дни, когда он был своей единственной ценностью. Вспомнил, но ничего не почувствовал. Тогда он еще не понимал, что то, что казалось ему таким основательным и значительным, на самом деле не имело особого смысла. Впереди Пита ждало время, когда его назовут папой.

Он зашел к мальчишкам, поцеловал лобики — снова горячие, губы ощутили лихорадочный жар. Спустился в кухню, сел на стул позади Софьи и стал смотреть на ее спину. Софья мыла тарелки, которые потом встанут в шкафчик в его доме, в ее доме, в их доме.Ей можно было доверять. Вот он и доверял — доверял так, как никогда никому не смел доверять. Он доверял ей, а она — ему.

Она доверяла ему.

Только что он солгал. Он редко рефлексировал по этому поводу, врать было привычно, он всегда просчитывал прочность своей лжи, даже не успевая осознать, что сейчас солжет. В этот раз он не хотел врать. Он сидел за спиной у Софьи и не понимал, что заставило его солгать; ложь сама рвалась из него — и при этом была непереносимой.

Софья обернулась, улыбнулась, погладила его по щеке мокрой рукой.

Ему всегда так хотелось этого жеста.

Теперь ему было неуютно.

Двое клиентов. Я совсем про них забыл. А мальчишки сидели там совсем недолго. Тихонько, на заднем сиденье.

А что, если она не доверяет ему? Я тебе не верю.Что, если она откажется проглотить вранье? Я хочу знать, где ты был на самом деле.

Тогда он проиграл. Он кончился. Его мощь, его жизнь, его движущая сила — теперь все зависело от ее доверия.

Десять лет назад.

Он сидел в Эстерокерском исправительном учреждении — в тюрьме к северу от Стокгольма.

У каждого из его соседей по тюремному коридору, его приятелей на двенадцать месяцев, был свой способ пережить стыд; каждый выработал собственные защитные механизмы, выстроил свою ложь.

Тот, что сидел напротив, в камере номер четыре… он кололся и воровал, чтобы продолжать колоться, он обчистил пятнадцать домов в пригороде за одну ночь, его вечное нытье «я никогда не обижаю детей, я закрываю двери в их комнату, я никогда ничего не беру у малышей»— его мантра, защита, которая помогала ему выдержать, доморощенная мораль, которая позволяла ему выглядеть чуточку лучше хотя бы в собственных глазах и не презирать самого себя.

Пит, как и все остальные, знал: тот, кто сидит в камере номер четыре, давным-давно наплевал на собственную мораль и теперь тащит все, что можно продать, — в том числе и у детей. Тяга к наркотикам оказалась сильнее самоуважения.

А тот, что сидел в камере номер восемь и которого снова и снова судили за жестокое обращение и побои, сконструировал себе другую эрзац-мораль, с другой мантрой, помогающей не презирать самого себя, — «я никогда не бью женщин, только мужчин, я никогда не подниму руку на женщину».

Пит, как и все остальные, знал: тот из камеры номер восемь давным-давно отделил слова от действий и вовсю избивал женщин. Лупил всех, кто попадался на пути.

Эрзац-мораль.

Пит презирал ее, как всегда презирал тех, кто лжет самому себе.

Он смотрел на Софью. Влажная рука была неприятной.

Он сам этого добился. Сам изорвал в клочья собственную мораль, возможность нравиться самому себе. Семья! Я не стану впутывать в свое вранье семью, я никогда не стану лгать Софье и детям.

И вот он сделал это — как те, кто сидел в камерах номер четыре и восемь, как все остальные, кого он презирал.

Он соврал самому себе.

Не осталось больше ничего, что было им, что могло бы ему нравиться.

Софья выключила воду. Она закончила с посудой, вытерла мойку и уселась Питу на колени. Пит обнял ее, поцеловал в щеку, два раза, как она любила, чтобы он целовал, уткнулся носом в ямку между шеей и ключицей, туда, где такая нежная кожа.

После встречи с агентом Эрик Вильсон сел за компьютер, на котором работал только он один, и открыл новый документ.