Чтение онлайн

Да, – сказала Чарли, допивая свой шоколад. – Мама пристрастна к молодым поэтам!

Лотти нужно было уходить. Она бросила взгляд вдоль коридора.

– Как ты думаешь, она еще спит? Я хотела бы сказать ей два слова.

– Постучи в дверь. По утрам я никогда ее не тревожу. Но не думаю, чтобы она спала.

Еще одно неписаное правило. Мать и дочь относились друг к другу с вежливым вниманием; одна не вмешивалась в дела другой. Миссис Кемп любила пить утренний кофе в постели – привычка, которую Чарли терпеть не могла. Раз в неделю приходила здоровенная девица-шведка делать миссис Кемп общий массаж и так называемый массаж лица. Вы бы послушали мнение миссис Пейсон по этому поводу! Белла защищалась, ссылаясь на какое-то расстройство пищеварения.

Лотти постучалась. Молчание. Затем не особенно радостный голос попросил ее войти. Белла лежала в кровати, отдыхая. По утрам в постели ей можно было дать ее годы. Щеки слегка ввалились и отливали желтизной.

– Это ты? Я так и думала.

Белла лениво подняла глаза.

– Я проснулась совсем разбитой. Ну как эта история с Гесси?

– Сейчас я еду в город. Думаю, все уладится.

– Устрой только так, чтобы во вторник Гесси не была расстроена. Глядя на нее, не скажешь, что она такая нервная. Крупная, здоровая женщина. Но когда она расстраивается, тогда беда!.. А я так хочу, чтобы обед вышел удачно. Миссис Фельис…

Лотти не могла подавить улыбку.

– Ах, Белла, Белла!

Белла капризно завертела головой по подушке.

– Ах, Белла! – по-детски передразнила она сестру. – С каждым днем, Лотти, ты становишься все больше похожей на маму.

Лотти вышла и осторожно притворила за собой дверь. Чарли ждала ее в конце коридора.

– Ну, не скажи, что я тебя не предупредила: вот сейчас дам тебе шоколадный поцелуй! – Чарли сочно чмокнула тетку. – Ты позавтракаешь в городе? Недавно открылось очаровательное кафе у озера.

– Я обещала вернуться домой самое позднее к двенадцати.

– Чего ради?

– Чтобы отвезти мать на рынок.

– Скажите пожалуйста!

– У тебя, Чарли, есть свое дело, а это – мое дело.

– Вот как? И оно тебе нравится?

– Н-н-нет!

– Значит, это дело не для тебя.

У двери Лотти выплеснула последний аргумент:

– Я полагаю, что даже такое свободомыслящее существо, как ты, признает существование долга?

Чарли перегнулась через перила:

– Нет высшего долга, чем долг по отношению к самой себе!

– Болтушка! – засмеялась Лотти, открывая парадную дверь.

– Трусиха! – прокричала сверху Чарли.

Погода стала лучше.

Над озером постепенно поднимался туман и сквозь плотную серую пелену даже проглядывало водянистое лимонно-желтое солнце. Лотти чувствовала необыкновенный подъем. Ею овладело какое-то пьянящее ощущение свободы. Она вскочила в «электричку». Как приятно в одиночестве ехать по своему собственному делу. Никто тебе не говорит: «Тише! Не так скоро!» Никто не спрашивает как раз при проезде в кипящем водовороте между Стейт– и Медисон-стрит, будут ли сочетаться два образчика виденного ими шелка. Перед Лотти – полоса лоснящегося черного асфальта. Она мчится по ней с головокружительной быстротой, то есть с головокружительной для этой рухляди, чьи внутренности, как кажется, всеми силами протестуют против каждого оборота колеса.

Лотти всегда испытывала прилив местного патриотизма, проезжая вдоль берега Мичигана. По одну сторону – парк Гранта и за ним озеро; по другую – шикарные магазины. Нужно было с напряженным вниманием смотреть вперед – и все же уголком глаза отмечать мелькания заманчивых выставок в окнах, статные, полупризрачные в тумане фасады зданий. Это веселило душу Лотти. Она чувствовала себя молодой, свободной, появилось ощущение собственной значимости. Старый сумрачный дом на Прери-авеню на минуту перестал для нее существовать. Как хорошо было бы позавтракать где-нибудь с Эммой Бартон – умной, живой, чуткой Эммой Бартон. Пожалуй, и Винни Степлер присоединилась бы к ним. А потом можно было бы и пофланировать, приглядываясь к новым весенним туалетам.

Но это невозможно. Ничего не поделаешь!

Лотти поставила электромобиль в гараж и вошла в безобразную, мрачную башню, пробралась, лавируя между плевательницами обшарпанного вестибюля, к лифту и поднялась на этаж, где заседала судья Бартон. Привратница у двери поклонилась ей. К судье Бартон входили не для того, чтобы позабавиться. В комнате для ожидания девушки с красными глазами и матери в шляпах со страхом посматривали на запертую дверь. Девушки! Девушки – одни угрюмые, другие – дерзкие, многие перепуганные. Девушки, никогда не слыхавшие о десяти заповедях и нарушавшие большинство из них. Девушки, которые не ждали, пока яблоко с древа жизни упадет спелым к их ногам, но сорвали его, и глубоко запустили в него зубы, и почувствовали вкус желчи во рту. Заплаканные, грязные, жалкие девушки: наглые, вызывающие, разодетые, высокомерные. Девушки, хорошо отрепетировавшие свои роли перед тем, как предстать перед жрицей правосудия. Девушки, переполненные ненавистью к жизни, к закону, к материнской власти. Они и не подозревали, как их обезоружит маленькая женщина с обманчиво мягким лицом, седеющими волосами и глазами, которые… да, трудно рассказать, какие это глаза! Они смотрят на вас… смотрят на вас и сквозь вас!.. «Что же это такое я хотела сказать?.. Нет, что я хотела… Ах, Бога ради, мама, перестань реветь!..» Между девушками в ажурных чулках и матерями в бесформенных шалях стояла глухая стена непримиримости и раздора. Два поколения, Новая Америка и Старый Свет, и между ними – полное непонимание и взаимная ожесточенность. Девицы шуршали, шелестели, вертелись, всхлипывали, шептались, пожимали плечами, украдкой оглядывали друг друга. Но закутанные и бесформенные женщины сидели или стояли с видом тупой покорности судьбе и не сводили глаз с закрытой двери.

Лотти подумала, не разыскать ли в толпе девиц Дженни, и даже хотела уже спросить о ней, но быстро решила не делать этого. Лучше сначала повидаться с Эммой Бартон.

Было без пяти десять. Лотти прошла в кабинет Эммы Бартон через небольшую комнату, в которой та обычно разбирала дела. Ничего официального не было в этой маленькой комнатке, походившей больше на обычную деловую конторку. Длинный плоский стол на небольшом, дюймов на пять от пола, возвышении. С десяток стульев у стены. На столе – ваза с весенними цветами – нарциссами, тюльпанами, резедой. Эмме Бартон всегда кто-нибудь посылал цветы. Вас поражало отсутствие бумаг, папок с документами, всех обычных аксессуаров канцелярии.

Судья Бартон сидела в комнате, рядом с ней – стенографистка. За окном важно разгуливали и ворковали голуби. На Лотти взглянули ясные, живые глаза.

– Очень рада, – сказала судья, крепко пожимая руку Лотти.

Улыбаясь, смотрели они друг на друга.

– Очень рада! Подождите меня, и мы позавтракаем вместе. Полдня в моем распоряжении: сегодня ведь суббота!

– Я не могу…

– Пустяки! Почему?

– Я должна вернуться домой к двенадцати, чтобы отвезти мать на рынок и…

– На мой взгляд, все это абсурдно, – мягко сказала Эмма Бартон.

Лотти покраснела, как школьница.

– Пожалуй, я с вами согласна… – Она круто оборвала себя. – Я пришла поговорить с вами о Дженни, сестре служанки Беллы, Гесси. На сегодня у вас назначено рассмотрение ее дела.

Эмма Бартон быстро пробежала глазами лежавшие перед ней ведомости.

– Дженни? Жаннета Кромек?

– Жаннета.

– Так, понимаю, – повторила судья Бартон слова Лотти, сказанные утром на кухне у Беллы. Она просмотрела материалы по делу Жаннеты. Дело было для нее довольно обычным. Она выслушала краткий рассказ Лотти. Подобного сорта девушек она хорошо знала: этих Дженни, бунтующих против рутины – тяжелой, неинтересной работы, еды и спанья; неоформившихся личинок Дженни, тщетно стремящихся превратиться в бабочек Жаннет.