Чтение онлайн

— Ну, это как сказать. Речь пойдет о Елизавете Чикиной и Ольге Николаевой.

Галушко вздрогнул, отставил рюмку и оперся обеими руками о свою мощную палку. Немного подумав, он осторожно произнес:

— Дело, конечно, дрянь. Но я чего-то не врублюся, чем я-то могу помочь? Они артистки, я спонсор. Вы к их руководству попробуйте сунуться.

— Сунулся.

— И что? Не пустили? — ехидно раззявился Галушко.

— Напротив. Очень мило побеседовали. И поэтому я здесь.

— Ладно, давай без понтов. Не люблю я этого. Вываливай, чего надо.

— Вот и хорошо. Я рад, что мы так быстро нашли общий язык.

Галушко растопырил короткие пальцы, придвинул к себе бутылку и разлил водку в две рюмки. Клюквин не отказался и выпил, закусив хрустящим огурцом.

— С Николаевой лично незнаком. Не имел счастья. По телевизору видел раза два. Про Лизку тоже ничего сказать не могу. Говорят, хорошая девка была. И артистка неплохая. Приз главный взяла в прошлом году. Я сам вручал.

— Ой ли?

— Ну, не сам, сейчас не помню. Но я настоял.

— А что, кто-то возражал?

— Ну, всякое было…

— Егор Ильич, время позднее. Давайте не будем ходить вокруг да около. Мне известно о ваших разногласиях с Любовью Николаевной Ревенко по этому поводу. Хотелось бы услышать вашу версию.

— Ах, ты про это… Так эта стерва и противилась, Таньке хотела дать, Садретдиновой. Да я не позволил.

Клюквин с нескрываемым интересом слушал эту историю, понимающе кивая головой и серьезно сдвинув брови. Его даже забавляло, как вдохновенно врал этот апоплексического вида толстяк с бегающими глазками.

— Так вот, — продолжал Галушко, — Любка председателем жюри была, гнула свое. Но я не допустил. Лизка лучше сыгранула, чем Танька. И все заметили.

— А какой же ей был смысл Чикину топить? Ведь она в ее агентстве работала, Ревенко было невыгодно упустить приз.

— А черт ее знает, эту корову! Поговаривают, что муженек ревенковский с Лизкой в близости был. Интимной, между прочим. Вот эта сволочь и мстила.

— Не жалуете вы Любовь Николаевну, как я погляжу.

— Да на кой она мне сдалась? Знать ее не желаю!

— Так это из-за приза вы поссорились на теплоходе?

— Ну конечно! — Галушко взглянул на Клюквина с детской прямотой. — Я ее на место поставил. А эта дура орать стала. Некрасиво, конечно, вышло. Даже стыдно. Но я не дозволил.

— А финансовых разногласий между вами не было?

— Да откуда? У нас сферы разные. У меня — пушнина, солидный бизнес, а у нее — шлюхи.

— В каком смысле?

— В прямом! Она половину своих артисток на всякие презентации как девок по вызову выписывает. Тьфу! Стану я мараться!

— Но, согласитесь, все-таки глупо ссориться из-за какого-то приза. А вы даже угрожали Ревенко.

— Кто? Я?

— Ну не я же.

— Да, прикрикнул пару раз. Было. Не стану скрывать. Так это сгоряча. Разозлила она меня сильно. Может, и брякнул, что прибью ее.

— А прибили Чикину? Или Николаеву?

— Что-о?! — Галушко откинулся назад и, задыхаясь, сорвал с бычьей шеи черную бабочку. — Ты, следователь, к чему клонишь? Щас адвоката позову!

— Это как угодно. Но, исходя из ваших слов, я согласен, у вас нет причин вредить Чикиной.

— Слава богу, дошло! — Егор Ильич облегченно выдохнул и на радостях махнул водочки.

— Но у вас есть причины вредить Ревенко.

— Да я сто раз повторю — на кой ляд она мне сдалась?! Я ее знать не знаю и дел с ней не имею! У нее и без меня врагов до задницы! Пусть сами с ней разбираются. Я и молокососу этому так сказал, и вам говорю! Не стану я…

Галушко вдруг осекся на полуслове и замолчал.

— Какому молокососу? — спросил Клюквин.

— А?..

— Я спрашиваю, какому молокососу? Молокосос — это кто?

— Конь в пальто.

— И все-таки?

— Да репортеришка какой-то… — Галушко замялся, подбирая слова, и зажевал бутерброд с осетриной, явно затягивая время.

Клюквин подал ему стакан с минералкой, тот не спеша выпил.

— Ну, и?..

— А чего? Чего?! Глист какой-то, хотел статью ругательную про Любку тиснуть, фактики у меня выспрашивал.

— Фамилия репортера? Из какой он газеты?

— А я знаю? Их тут толпы шляются.

— А когда это было? Хотя бы примерно?

— Ну… с месяц или два… Не помню.

— А как он выглядел?

— Кто?

— Да конь в пальто. Вероятно, худой, высокий, глаза карие, брюнет? И звали его Кирилл Воронов? Последний любовник Ольги Николаевой, которая бросила вас ради него. Да или нет?

— Нет! — заорал Галушко. — Еще чего! Бросила она меня, как же! Да я сам этой липучке пятки салом смазал! В ногах валялась: «Егорушка, не бросай!» Я этой голодранке как отец был, а она меня триппером заразила. Шубу забрал, которую подарил, и выставил.

— А Воронов чего от вас хотел?

— Не знаю такого. Все, я устал. Прощевай пока, гражданин следователь. В другой раз повесткой вызывай. Слишком много вопросов задаешь. Приду с адвокатом.

Галушко тяжело поднялся, его тут же подхватили под руки и повели к выходу.

Клюквин вышел на воздух. Народу поредело. Публика давно разошлась, актеры поднялись в номера, лишь самые стойкие «бойцы» вспоминали минувшие дни, склонив усталые головы над остатками закуски. Клюквин взглянул на часы — они показывали половину четвертого утра. К нему подошел Корольков.