Тридцать три несчастья
Шрифт:
— А ну, поставь девку на место, а то, не ровен час, пукнешь, — подпустила яду бабка.
— Такая тяжесть только в радость, — сказал Борька, но под грозным бабкиным взором Любку все-таки отпустил.
Любанька с любопытством взглянула на незнакомого парня, потом о чем-то пошепталась с вахтершей, и молодые люди беспрепятственно проследовали вслед за своей спасительницей.
Они шли по длинному, узкому коридору, Любаня с Борькой о чем-то весело болтали, Кирилл плелся за ними и сходил с ума от какого-то странного запаха ванили и теплого молока, исходившего от этой русоволосой женщины. От нее веяло безмятежностью, чистым бельем и сытным ужином.
Они подошли к винтовой лестнице, и Любка стала прытко взбираться на третий этаж. Неожиданно она резко затормозила и, кокетливо улыбнувшись, повернулась к Борьке:
— Эй, а что же ты, подонок, меня с другом не знакомишь?
— Да ну вас, дураки, разбирайтесь сами. — Борька расхохотался и умчался наверх.
— Люба, — представилась толстушка и протянула руку.
— Кирилл, — просто ответил он.
Кирилл взял ее ладонь. Она была теплой, мягкой и шершавой — девушка явно много времени уделяла домашнему хозяйству.
— Ну, что же вы? Пойдемте. Все ждут. — Люба белозубо улыбнулась, и Кирилл испугался, что сейчас потеряет сознание и кубарем скатится вниз.
Любанька отняла руку, и они продолжили восхождение.
Глава 6
В большую девичью гримерку набилось человек тридцать. Стоял галдеж, девчонки выкладывали из банок принесенные из дому салаты, резали хлеб, ребята разливали по стаканам водку. Все уже чуть-чуть выпили, возбужденно переговаривались, хохмили, кто-то решил позвать костюмеров и реквизиторов — за ними немедленно были посланы гонцы. Миронов, стоя у раскрытого настежь окна, уже произносил тосты.
Кирилл уселся в самый дальний угол у гримерного столика и с любопытством наблюдал за происходящим. Из пакета воняло треской, и Кирилл незаметно опустил рулет за кресло.
Народ гужевался кучками, и на него никто не обращал внимания. Это его вполне устраивало, и, даже заметив двух своих однокурсников, он только слегка кивнул им. Он был известен своим высокомерием, и те не стали искать его общества.
Наконец, перекрывая всеобщий гомон, ярко-рыжая и очень хорошенькая Аришка Прокопьева призвала всех к порядку и предложила выпить за Женю Скорика, благодаря которому состоялось сегодняшнее мероприятие. Все разом умолкли, подтянулись к столам, подняли стаканы.
— Дорогие мои, хорошие… — робко начал Женя. — Спасибо вам большое за добрые слова. Я бесконечно счастлив, что мы все вместе…
Неожиданно распахнулась дверь, и в гримерную ввалились Юрка Косарев и Людка Соловьева, сгибаясь под тяжестью огромной алюминиевой кастрюли, наполненной доверху горячими пирожками.
— Это мы, дети весны! — продекламировал Косарев и водрузил кастрюлю на стол.
— Любкины пирожки принесли! — подхватила Соловьева.
Все хором загалдели, Скорик не растерялся и громко продолжил:
— Я бесконечно счастлив, что мы все вместе собрались здесь, чтобы отведать роскошных пирогов роскошной женщины и роскошной актрисы Любани Ревенко. Ура, товарищи!
— Ура!! — подхватили голодные актеры и жадно накинулись на пирожки.
Кто-то целовал ее маслеными губами в щеку, кто-то толкал хвалебные речи, девки спрашивали рецепт.
Любанька отмахивалась от комплиментов и, как заправская подавальщица, выкрикивала:
— А ну, налетай! Кому с мясом, кому сладкие, кому с грибами! Налетай! А вот кому с капустой!
Любка нагнулась и вытащила из-под стола туристскую сумку, расстегнула «молнию» и извлекла из нее огромный противень с пышным пирогом. Раздался рев восторга, трое мужиков кинулись было ее качать, подняли на руки, но, не удержав веса, вся компашка дружно грянулась оземь. Любаня хохотала до слез и только тоненько повизгивала:
— Ну, дураки, ой, дураки!..
Кирилл не спускал с нее глаз.
— Ну, старик, а что я тебе говорил? Классная баба! — уплетая горячий пирожок, приставал к Кириллу Миронов. — Ты, главное, не тушуйся. Пойдем, бякнем с ней.
— Сделал дело и отвали, понял? — Кирилл не знал, как отделаться от подвыпившего Борьки. Он достал из-за кресла рыбный рулет и незаметно засунул его за зеркало.
— А вот это правильно, — икнул Борька. — А то все сожрут, и завтракать будет нечем. Только не забыть бы…
— А ты запиши, потому что завтракать ты, Миронов, будешь один.
— Не понял? — протянул Борька. — Это у него только видуха такая примятая, а вообще-то он вкусный. Мы с отцом жрали, и ничего!
— Вот и на здоровье. Я планирую позавтракать в другом месте.
— Эй, а я?.. Один, что ли, в общагу попрусь? — обиделся Борька.
— Сказано тебе, проваливай.
— Ну, потом не жалуйся, если на лавочке промокнешь. Я тебя предупредил.
Миронов цыкнул зубом и направился к Соловьевой.
Любка чувствовала себя наверху блаженства. Она, вечно ощущавшая себя изгоем, впервые оказалась в центре всеобщего внимания. Ее сегодня похвалили и Женя Скорик, и Галка Белякова, и все работники постановочной части. И даже сам худрук, проходя мимо, молча потрепал ее по плечу. Это был настоящий триумф. Все ее мучения и труды вознаградились сторицей, завистники наконец заткнулись и, льстиво улыбаясь, трескали ее пироги.
Она прокручивала в голове сегодняшний вечер и с наслаждением все повторяла и повторяла про себя свою коронную фразу про мальчиков с усами.
Любка уже успела договориться с костюмершами, чтобы те зашили ей платье на живую нитку, роковой гвоздик обвела меловым кружком и, лукаво улыбаясь, ткнула в него носом Лешку Егорова, бригадира монтировщиков. Тот клятвенно пообещал ей, что, даже если рухнут декорации, гвоздь останется на месте. Любаня собиралась проделывать этот трюк снова и снова. Вот только текст надо будет, конечно, произносить погромче, чтобы подпустить пафосу. Она рассчитывала на законные аплодисменты.