Трильби
Шрифт:
— Я нахожу, что у него красивая голова, у этого англичанина. А вы, Баризель?
— Но почему глаза у него как две плошки?
— Да потому что он англичанин!
— А почему у него рот, как у морской свинки, — два огромных зуба торчат спереди?
— Да потому что он англичанин.
— А почему у него спина такая прямая, будто он проглотил Вандомскую колонну еще со времен битвы под Аустерлицем?
— Да все потому, что он англичанин!
И так далее, пока все воображаемые недостатки внешности Маленького Билли не были перечислены. Затем:
— Папелар!
— Что?
— Мне хотелось бы знать, читает ли англичанин молитвы перед сном?
— Спроси-ка его!
— Сам спроси!
— Хотел бы я знать, есть ли у англичанина сестры, и если есть, сколько их, какого они возраста и пола.
— Спроси-ка его.
— Сам спроси!
— А я хотел бы услышать во всех подробностях историю первой любви англичанина, а также, каким образом он потерял свою невинность.
— Спроси-ка его! — и т. д. и т. д.
Маленький Билли, чувствуя, что является предметом этой беседы, стал несколько, нервничать. Вскоре с вопросом обратились прямо к нему.
— Скажите-ка, англичанин!
— Что? — отозвался Билли.
— Есть у вас сестра?
— Да.
— Она похожа на вас?
— Нет.
— Как жаль! А она читает на ночь молитвы?
Гневный огонек зажегся в глазах Маленького Билли, щеки его вспыхнули, и сия попытка вступить с ним в дружеские отношения и завязать первое знакомство была оставлена.
Вскоре Ламберт сказал:
— А не устроить ли нам «лестницу» англичанину?
Маленький Билли, заранее предупрежденный, хорошо знал, что это за испытание.
Новичка привязывали к лестнице и носили по двору, а если ему это было не по душе, то в придачу его поливали водой из насоса.
В следующий перерыв ему объяснили, что он должен покориться, и приготовили лестницу (ею пользовались чтобы доставать всякие предметы с высоких стеллажей, расположенных вдоль стен мастерской).
Маленький Билли улыбнулся подкупающей улыбкой и разрешил привязать себя с обезоруживающим добродушием, и потому они решили, что это вовсе не забавно, и сразу же отвязали его — таким образом, он не подвергся испытанию лестницей.
Таффи тоже избежал этого, но иным путем. Когда окружающие вознамерились подступиться к нему, он схватил первого же попавшегося из них и, размахивая им, как палицей, сокрушил столько студентов и заодно столько мольбертов, рисовальных досок и устроил такое ужасающее побоище, что все в мастерской возопили хором: «Мир! Мир!»
Затем Таффи проделал удивительнейшие, силовые трюки, показав себя при этом таким геркулесом, что память о нем жила в студии Карреля много лет, — он превратился в легенду, сказание, миф! И теперь еще говорят (там, где кое-что сохранилось от традиций Латинского квартала), что э тот человек гигантского роста швырял, бывало, по студии старосту и натурщиков, как бильярдные шары, пуская в ход одну левую руку!
Но вернемся к Маленькому Билли. Как только пробило двенадцать часов дня, появились пирожные и пунш (они выглядели превкусно), и все пришли в прекрасное настроение.
Пирожные были трех сортов — ромовые бабы, бисквиты и трубочки с кремом, по три су за штуку. Нет лучших пирожных во всей Франции, нет таких и в Латинском квартале, где они не хуже, чем в других местах; насколько я знаю, нет лучших пирожных во всем мире! Начинать следует с мадленов — жирных и тяжеловатых бисквитов, потом перейти к трубочкам с кремом, а заканчивать саваренами, круглыми, как бублики, воздушными и насквозь пропитанными ромом. Затем следует, безусловно, остановиться.
Пунш был очень теплым, очень сладким и ничуть не крепким.
На средину мастерской вытащили помост для натуры, на него поставили стул для Маленького Билли, который проявил себя перед этим как весьма любезный и гостеприимный хозяин. Сначала он угостил старосту, а потом и всех остальных, включая натурщика.
Наконец, как раз в ту минуту, когда он собирался угоститься сам, его попросили спеть какую-нибудь английскую песню. После некоторых уговоров он спел песенку про веселого испанского кабальеро, который отправился петь серенаду своей возлюбленной (и про веревочную лестницу, и про пару чужих мужских перчаток, обнаруженных веселым кабальеро, когда он наконец забрался к своей возлюбленной в спальню), — песенка была весьма незатейливая, но самая комичная из всех, что он знал. Состояла она из четырех куплетов, и каждый из них тянулся довольно долго. Для французских слушателей она звучала совсем не комично, тем более что Маленькому Билли не очень-то удавались шутливые песенки даже с точки зрения английской аудитории.
Все же после каждого куплета ему бурно аплодировали. Когда он кончил петь, его спросили, уверен ли он, что спел все целиком, ничего не пропустив, и выразили свое глубокое сожаление, когда он ответил утвердительно, а затем все студенты, один за другим, сидя верхом на стуле и держась за спинку обеими руками, промчались галопом с самым серьезным видом вокруг трона, на котором восседал Маленький Билли. Это была самая странная из всех виденных им процессий и так насмешила его, что он смеялся до слез и не смог уже ничего ни выпить, ни съесть.
Затем он снова обнес всех пуншем и пирожными и взялся уже сам за стакан, но в это время Папелар сказал:
— Не знаю, как все остальные, но лично я нахожу, что в голосе у англичанина есть что-то благородное и симпатичное, что-то трогательное, что-то такое…
Бушарди подхватил:
— Да, да, что-то такое! Вот именно! Не правда ли, друзья? Папелар подобрал удачное словцо, чтобы описать голос англичанина. Умница этот Папелар!
Хор голосов отозвался:
— Правильно, правильно! У него талант к правильным определениям, у Папелара! А ну-ка, англичанин! Повторите-ка эту красивую песню! Мы все просим вас об этом.