Тринадцать
Шрифт:
– Вон там, за окном.
– Все-все?
– Ну… почти. Вы не согласны?
– Конечно, нет. Это слишком, Костя. Ты явно сгущаешь краски.
– Вы считаете? Тогда скажите, почему люди равнодушно проходят мимо лежащего на асфальте человека? Почему суд дает жалкие десять лет ублюдкам, которые избили и сожгли обычного прохожего в Вечном огне только за то, что он сделал им замечание? Почему из всех, кто ехал тогда со мной в автобусе, никто не решился вмешаться, включая водителя? А?
– Ну… кхм… вступилась же одна женщина.
– И она предпочла не продолжать, когда увидела, что ей тоже может достаться. Вы понимаете, о чем я говорю? Мы одиноки. Мы никому не нужны. И нам никто не нужен. Попытайтесь меня переубедить.
– У тебя есть мать. Ты нужен ей, а она нужна тебе. Не согласен?
– Это всего лишь биология, Татьяна Николаевна. Это на уровне инстинктов. Кошка вылизывает своих котят, и что?
– Что?
– А ничего. Она, кстати, потом о них тоже забывает. Кошки вообще очень быстро все забывают. Счастливые создания.
– Ну хорошо, допустим, мир населен подонками, которым нет никакого дела до чужого горя или чужого счастья. Примем это за истину…
– Это истина…
– Я сказала – хорошо, допустим. И что из этого следует?
– В смысле?
– В том смысле, что одной констатации факта мало. Твои многочасовые медитации привели тебя к каким-нибудь более глубоким выводам – или это все, к чему ты пришел за три дня?
– Нет…
– Что, прости?
– Нет, это не все.
– Любопытно было бы услышать.
– Вам интересно?
– Да, разумеется.
– Кхм… уверены?
– Костя!
– Хорошо. Вы сами напросились…
…На этом месте Татьяна Николаевна остановила запись и убрала диктофон, похожий на толстую авторучку, в сумочку. Затем как ни в чем не бывало вернулась к своему чаю с печеньем.
– Мы не будем слушать дальше? – спросила Елена Александровна Самохвалова.
– Нет.
– Почему?
– Потому что я и так достаточно далеко зашла. Вы слышали о таком понятии, как врачебная этика?
Самохвалова нахмурилась:
– Конечно.
– А я все-таки врач, не забывайте об этом. В случае с Константином я работаю прежде всего в его интересах, и то, что я передаю вам часть наших разговоров, не делает мне чести. Вы понимаете?
Самохвалова со вздохом кивнула.
– Поэтому не ждите от меня большего. Это был последний фрагмент, который я дала вам послушать, договорились?
Елена Александровна опустила голову и прикрыла рукой глаза.
– Не переживайте вы так, Лена, все наладится.
– Когда?
– В свое время. Костя еще очень молод, и интеллекта у него хватит, не побоюсь этого слова, на пару Эйнштейнов. Он справится, я в этом уверена.
Татьяна Николаевна пыталась смягчить тон, чтобы успокоить клиентку, но у нее ничего не вышло. Напротив, Самохвалова еще больше расстроилась и даже начала нервничать.
– Его интеллект меня как раз и пугает! Вы думаете, его в первый раз так избивают?
Психолог молча смотрела в свою чашку.
– Да его бьют постоянно, с первого класса школы!
Татьяна Николаевна продолжала молчать. Конечно, она знала, что Костю бьют. Она знала о нем почти все, и те дозы информации, что она позволяла себе донести до материнского уха, были даже не надводной частью айсберга, а самой его верхушкой. Знай мать всю правду о своем любимом мальчике, ее пришлось бы долго лечить.
– Его бьют за все! За то, что не так одевается, не так ходит и по-другому смотрит. За то, что другую музыку слушает и не скачет как полоумный на этих дискотеках. За книжки, которые он читает, и за мысли, которые он высказывает. Он всю жизнь пытается демонстрировать, что он не такой, как все, он никогда не прятался, не пытался слиться с массой и подстроиться под нее – и его за это бьют постоянно, понимаете?! У парня сложилось мнение, что всех, кто не похож на других, подвергают таким издевательствам. Он не видел другого!
Тут Татьяна Николаевна пошла в атаку:
– А вот это частично ваша заслуга. Вы оставили парня один на один со всем миром. В какой-то момент он понял, что не может рассчитывать даже на вашу поддержку. И это его сломало.
Самохвалова снова вздохнула. Заплакать пока не получалось, нужно было вести конструктивный диалог.
– Тут вы правы. Мишка, покойничек, его отец, умел с ним разговаривать, а я так и не научилась. Мы ведь уже восемь лет вдвоем живем. Самый сложный возраст у него пришелся на безотцовщину… а я не могу ничего сделать.
– Есть золотое правило: не можете помочь – просто не мешайте. Не мешайте ему жить так, как он считает нужным, не пытайтесь советовать, расспрашивать и требовать результатов.
– Но ведь он…
– Да, его будут продолжать бить, и, возможно, даже ногами. Но вы же не хотите броситься с кулаками на его защиту, верно?
Самохвалова попыталась улыбнуться.
– Вижу, что хотите. Вас так и подмывает заслонить его своим телом. Не вздумайте этого делать.
– Хорошо, не буду.
Татьяна Николаевна отодвинула чашку, поднялась из-за стола.
– Ну, спасибо за чай, я пойду, пожалуй.
Самохвалова тоже поднялась, засуетилась:
– Я хотя бы могу звонить вам, как раньше, в случае чего?
– Конечно, звоните в любое время.
Они прошли в прихожую. Самохвалова хотела еще о чем-то спросить, но Татьяна Николаевна не дала ей ни малейшего шанса.
– Погода-то какая стоит! – сказала она с улыбкой. – Даже не верится, что зима идет.
– Да, действительно, – вздохнула Елена Александровна.
На том и распрощались.