Чтение онлайн

— Это я понимаю. Боюсь предстать перед Всевышним судиёй во всей своей мерзости. Скажет: «Ты же знал, что земная жизнь человеку дана для подготовки к вечной. Так-то ты, сукин сын, подготовился? А ну-ка, бей его, ребята!». И черти возьмутся за меня. Станут наносить удары грязными копытами по лицу. Вонзать острые волнистые рога мне под ребра.

— Фу! Не хочу слушать! Ну и фантазия у тебя.

— Позавчера ездили в Волоколамск на картофельные поля картошку воровать. Никандру мой тесть дал мохеровую вязаную шапочку. И ночью, при свете луны, я как глянул на него — стоит милиционер в фуражке. У меня сердце в пятки, чуть «Кондратий» не приобнял.

— Зачем так далеко мотались? У нас в овраге огороды.

— Красть у своих? Потом стыда не оберёшься. Можно куст-другой вывернуть, картофелин десять взять, на костре испечь. Но не шесть же мешков выкапывать.

— Шесть мешков набрали? И что, «Запорожец» Гаврилова всё увёз?

— Увёз.

— Ваш Никандр — вылитый Самсон, что в фонтане Петергофа. Грудь широкая, тело атлетическое.

— Ну да. На скульптуру он похож. Даже той же бородой.

— Какой бородой? — засмеялась Нинка. — Он тебе не старик Хоттабыч. У Самсона сила заключалась в длинных волосах. Это библейский герой. Его напоили и у пьяного волосы отстригли.

— Я даже знаю, кто. Наши школьные учителя, директор и завуч. Они, опасаясь силы учеников, всех нещадно болванили. Кричали: «Бога нет!». А сами по ночам выходит, Библию листали.

— И всё-таки ты в долгу перед ними.

— За что? За то, что в течении десяти лет дурака из меня делали?

— Я не про учителей. Про твоих верных «оруженосцев». Они горбатятся на тебя за миску супа, а ты забираешь у них даже те деньги, которые им даёт Лев Львович. Смотри, сколько за год они успели. Подвал отремонтировали. Квартиру твою — полностью. У меня всем на зависть европейский ремонт сделали. Теперь трудятся у бабы Паши. А ведь если бы платить им за работу, то они бы и себе на жилплощадь скопили.

— Им жилплощадь не нужна. А на нужды я им не отказываю. Вон, у Никандра две малиновые рубашки и дюжина красных носков с золотой нитью. В таких только Майкл Джексон со сцены поёт. Они сыты, пьяны, есть крыша над головой. Но ты права, совесть моя нечиста. Надо им что-то хорошее сделать, я что-нибудь придумаю.

— Придумай, пожалуйста. Я тебя очень прошу. И знаешь, так и не смогла вчера трусы найти. Мистика какая-то.

— Без трусов ходишь?

— Почему? Сегодня, как положено, «сандей» надела.

— Чего надела?

— У меня трусы из набора «неделька», на каждый день — свои.

— Я думал, такие уже не носят. Лет десять назад были в моде.

— Чистое, новое бельё всегда в моде. Мне два набора Майя Каракозова подарила. А ей из Лондона привезли на днях. А ты говоришь, — «десять лет назад».

— Противно смотреть на Каракозовых. Миша лебезит перед ней, а она кричит на него, обзывает мужа по-всякому, не стесняясь людей.

— Когда ты в Волоколамске картошку воровал, Майя сидела на твоём месте и жаловалась, что супруг её не ласкает. До того дошла, что своё отражение в зеркале целует.

— Для чего? — не понял Василий.

— Женщине внимания хочется, а если его нет…

— Смешные люди, с жиру бесятся.

— А что им не беситься? Детей нет. А тут, что случится, сдадут моего Доминика в дом инвалидов, как Славика Мимоходова.

— Меньше водись со всякой поганью, дольше проживёшь, — вырвалось у Грешнова.

— Вась, кроме тебя я ни с кем не «вожусь». Себя «поганью» называешь?

— Ну, прости.

— Ну, прощаю.

Начинкина что-то вспомнила и улыбнулась.

— Чего? — поинтересовался Василий.

— Да, Истуканов сватался. Говорил: «случись с тобой что, стану опорой твоему сыну».

— Когда сватался?

— Да всё тогда, когда ты картошку тыбрил, — засмеялась Начинкина.

— Вот гад. Ни на минуту отъехать нельзя. Со смерти Юрка ещё год не прошёл.

— Да. А люди очередь уже занимают.

— Чего теряешься?

— Смеёшься?

— А Славика жаль. Но он в детстве всё, что хотел, получил. И конь металлический, управляемый педалями, и велосипед, который старшие ребята не отбирали, — всё у него было. Сестру, видимо, обделяли. Поэтому, когда родители умерли, она его фиктивно женила, ещё кое-какие махинации провернула, используя его инвалидность. А затем, с чистым сердцем в «дом скорби» сдала.

— Я об этом и говорю.

— Нин, я всё понял, но муж из меня… Сама видишь. Чего загрустила?

— Всё одно к одному. Бандиты заезжие в магазин приходили. Спрашивали, есть ли у меня «крыша».

— Скажи: «Гимнаст — моя крыша».

— Лев Львович — не бандит, он бизнесмен.

— Он такой бизнесмен, что страшнее всякого бандита. Его все знают и боятся.

— Может, у нас и знают, а приезжим-то что? Был бы у меня муж, он бы заступился.

— Но я же тебе не муж.

— Так в чём дело? Всё есть, — и квартира, и магазин, и медцентр. Да и я стараюсь за собой следить.

— А Наталья? Она не даст мне развода. А Олеся? Дочь не простит. Да и с Бертой кто гулять будет? Вон попросили один раз твою целующую зеркала, пришлось потом щенков топить. Я тебя люблю, ты это знаешь. А чтобы жизнь менять — это выше моих сил. Пусть всё остаётся так, как есть. Перемены всегда всё портят.

— Да, — грустно признала Начинкина.

— Согласна? — удивился Василий.

— Ты мне не муж. Господи, — взмолилась Нина, — пошли мужа и защитника.

— Правильно. Молись. Бог не оставит без внимания искреннюю молитву. Обязательно мужа пошлёт.

— Ты серьёзно?

— Серьёзнее не бывает. Человек получает по вере. Если веришь, обязательно получишь то, что просишь.

— Я верю.

— Значит, даже не сомневайся. Будет у тебя муж. Чего опять нахмурилась?

— Адушкин ультиматум поставил. Он испугался бандитов. Говорит: «Или договаривайся с ними, или ищи себе другого сторожа». Говорю: «Даже Игнат их не боится». — «Игнат — дурак, а дураки ничего не боятся. В общем, ты меня услышала». Так что придется Игнату пока без сменщика работать. Согласится ли? У него же в овраге хозяйство, козы.