Трио
Шрифт:
"Странно, странно, - приговаривал врач, копаясь глубоко в теле.
– Все вроде нашел, все повытаскивал, а головки нет. Головка-то потеряться не может, головка-то не маленькая. Самая большая часть тела, можно сказать. Да куда же она делась, в конце концов? Простите, - и врач резко убрал руки, потому что они у него затряслись, - а под радиацию вы не попадали?".
Боль была короткой, потом настал долгий покой.
Прошло тридцать лет с тех пор, как к вершине ушли трое - до тех пор, когда вернулся один. Рассказывать о его пришествии все равно, что описывать восход солнца. Зрячие это видели, слепым толковать бесполезно. Впрочем, слепые о нем слышали, а глухие видели: знали все.
Дело даже не в том, что он отвечал на все человеческие вопросы, - может быть, он на них и не отвечал: иногда улыбался, порой хмурился. Дело в том, что люди, глядя на него и слыша о нем, сами прозревали, что вопросы их суть второстепенные. Не то становилось важнейшим, единственно важным.
И люди шли к Нему, шли за Ним. И задрожало, и накренилось, рухнуло и рассыпалось все, что строилось веками. Строилось на века.
Многие узнавали в нем У. Некоторые видели в нем Я. А еще были такие, которые говорили уверенно: "Это Пастырь".
Все шли за Ним.
Женщина за Ним не пошла. Тридцать лет несла она людям Слово, и люди отмечали ее труд, ее самоотверженность, ее готовность идти до конца. К моменту пришествия она была главой общины. Она не пошла к Нему, ее дни были заполнены до предела, до мгновенья, ее занимали неотложные дела, и к тому же что мог сказать Ей он, кем бы он ни был. Ей, которая слышала Слово из первых уст, познавая истину. Ее долг был сохранить и передать Слово незамутненным. Каким она его расслышала и поняла.
Но воссияло все, что могло воссиять. И колонна сошла с круга и двинулась по спирали, поднимаясь с каждым витком все выше. Все ближе к вершине, где много простора и света. Где холодно и нечем дышать.