Чтение онлайн

Ударил колокол. Тьму разрезал отчаянный крик паровоза. Первый толчок, лязг буферов — поезд тронулся.

Соколов вскочил на подножку.

Колкий ветер рванул в лицо. Жандармский офицер, сняв баранью шапку, махал тому, кем восхищался, но считал чем-то нереальным, какой-то выдуманной легендой.

Поезд набирал ход. Станция уходила к горизонту. Но вот и жандарм растворился в снежной мгле и стал ее малой частицей.

Соколов облегченно перекрестился:

— Слава Тебе, Матерь Божья…

После всех отвратительных событий, вызванных человеческой низостью, жадностью и нечаянной смертью хоть и плохого, но все же творения Божьего, его поразило дикое спокойное величие зимней ночи.

Соколов поднял голову и вдруг, как никогда, остро, до душевной боли почувствовал бездонность звездного неба, словно сказочным шатром накрывшего землю. Он с наслаждением втягивал в себя морозный, бодрящий воздух. И его взор пытался проникнуть в эту снежную даль, где жили невиданные им люди, любили, рожали, надеялись и умирали, чаще всего так и не успев понять ни жизни, ни того, зачем они явились на свет.

*

Оставшись один, Соколов достал подметное письмо. Сомнений не было: записка, найденная у рыжего шулера Ивана Елагина, и письмо Гарнич-Гарницкому были написаны одним и тем же женским почерком.

Сыщик азартно потер ладони:

— Вот это находки! А Малиновский — негодяй отпетый…

Через пять минут, вопреки всем смертельным волнениям уходящей ночи, гений сыска спал богатырским сном — пушкой не разбудишь!

Божественная тайна

В десять утра поезд прибыл на Николаевский вокзал в Москве. В морозном воздухе на вокзальном шпиле гордо реял трехцветный флаг могущественной Российской империи. Сыщик по привычке, привитой ему еще в детстве отцом, как на святыню, перекрестился на флаг Отчизны:

— Господи, храни мою Родину!

Соколов отправил чемодан с извозчиком домой, а сам отконвоировал любителя карточных игр в приемную дежурного жандарма. Приказал:

— Посади в арестную камеру! Сегодня заберу его…

После этого налегке отправился в гору по Каланчевке к Красным воротам, домой. Огромная широкая площадь бурлила жизнью. Бабы с детьми, мужики с узлами за спиной, пьяненький солдат с деревяшкой вместо ноги, важный чиновник, вылезавший из «бенца», нищий, конвоируемый городовым, темные личности и фармазоны, шнырявшие в толпе, роскошная дама, которую седоусый генерал подсаживал в сани, запряженные парой сытых лошадей, звон колоколов, доносившийся с высокой колокольни храма во имя Апостолов Петра и Павла, трамвай, весело бегущий по рельсам, разрезавшим площадь надвое, — это был его город, его Москва.

Минут десять неспешного хода, и он вошел к себе в квартиру по Садовой-Спасской, 19.

На звонок дверь распахнула горничная Анюта. После мгновенной паузы она завизжала:

— Барин, барин приехал! Радость какая!

Казалось, Анюта обезумела от счастья. Она бросилась к Соколову, пытаясь поцеловать ему руку.

Он оторвал ее от пола и поцеловал в пунцовые пухлые губы.

Оперевшись на дверной косяк, стояла застенчивая кухарка Лушка. Она засиделась в девицах до тридцати с лишним лет, но еще не потеряла женского очарования. Соколов знал, что бывший взломщик Буня, а ныне сторож его усадьбы в Мытищах, ударяет за Лушкой. И дело, кажется, у них идет к помолвке.

Ему радостно было оказаться в родных стенах. Знакомые запахи, родная обстановка, любимые лица — вот она, настоящая жизнь!

Тут же из комнат появилась Мари. Блестя слезами радости, улыбаясь своей очаровательной кроткой улыбкой, она прижалась к его холодной шубе и тихо произнесла:

— Наконец-то, любимый! Мы так по тебе соскучились.

Соколов понял, кто такие «мы». Волна горделивого счастья, которое обычно испытывают мужчины при осознании своего отцовства, прилила к сердцу. Соколов с особой нежностью взглянул на Мари.

Будущее материнство придало всему ее облику какое-то новое очарование, некую таинственность, которую Господь усиливает в женщине в период беременности. Вот и сейчас супруга явилась ему во всей победительной преображенности, во всей торжествующей женской красоте.

— Какая ты красивая, моя девочка! — Соколов легко, словно нечто невесомое, облачное, подхватил Мари на руки и закружил, закружил.

«Господи, прости, что жизнь моя в отношении Мари далеко не безупречна! — с искренним раскаянием подумал сыщик. — Да и вообще моя жизнь далека от святости. Вот и сегодня убил человека… Нет, впрочем, не человека, а преступника, ради денег покушавшегося на мою жизнь».

— Барин, хоть бы доху скинули, — проворчала Анюта, — на улице не лето, Марию Егоровну не застудить бы…

— И то!

Несмотря на то что минувшей беспокойной ночью Соколов спал всего три-четыре часа, он был бодр, свеж, полон энергии.

В громадные окна, выходившие на площадь Красных ворот, заглянуло оранжевое морозное солнце.

Приметы

Позавтракав, он заспешил на Тверской бульвар в охранное отделение. В этой спешке был смысл.

Соколов во многом разделял политические взгляды Джунковского и его отношение к людям. Так, они оба недолюбливали Мартынова, ибо полагали, что тому дорога не служба, а исключительно те выгоды, которые она дает, — высокое жалованье и, более того — громадную власть над людьми. Стычка во время последнего совещания в министерстве внутренних дел отношений не улучшила.

Соколов рассчитывал, что начальник охранки не успел вернуться из северной столицы.

Сыщику было проще и приятней доложить о случившемся в поезде одному из помощников Мартынова, чем ему самому.

Сыщик спустился на улицу, как вдруг остановился, мгновение постоял в задумчивости и вернулся домой. Жене он сказал:

— Забыл деньги, что выиграл у шулера. Их, понятно, следует сдать в бухгалтерию охранки.

Мари перекрестила мужа:

— Храни тебя Господь! — и подумала: «Плохая примета — вернуться с дороги!» Мари всегда верила в приметы, а в теперешнем состоянии стала верить с особой силой.

Увы, на этот раз примета оправдалась…

Преломление истины

Пока извозчик через Мясницкие ворота и далее по бульвару направо вез Соколова на место службы, тот размышлял: «Странное дело, но на свете существуют две правды. Одна — это та, которой живут и которую правильно понимают миллионы обыкновенных людей. Собственно, это и есть во всем своем многообразии и противоречиях жизнь государства. Состоит это понимание правды из всех жизненных обстоятельств, со всеми их передрягами, опасностями, нехваткой денег, удовольствиями, успехами и свершениями надежд.