Триумвиры революции
Шрифт:
И в это благородное дело спасения отчизны внес немалую лепту Жорж Дантон.
4. ЛИЦОМ К ЛИЦУ
До сих пор каждый из триумвиров действовал в своей сфере. Такой сферой для Марата была его газета, для Дантона - дистрикт Кордельеров, а затем ратуша и министерство, для Робеспьера - Якобинский клуб.
Теперь положение менялось.
Отныне вождям демократов предстояло сражаться на одном поле боя, постоянно находясь лицом к лицу с общим врагом.
Этим полем боя стал Конвент.
Выборы в Конвент проходили в сложной обстановке.
В Париже, стоявшем в авангарде революции, предвыборная кампания находилась в руках демократов-якобинцев. Марат лично составил список кандидатов, за которых призывал голосовать жителей столицы. И люди следовали призывам Друга народа. Рабочие, ремесленники, мелкие торговцы и подмастерья не задумываясь несли свои голоса вождям 10 августа.
Первым депутатом Парижа стал Максимилиан Робеспьер.
Дантон, шедший в списке за Робеспьером, получил рекордное число голосов - 638 из 700 возможных. Не опьяняясь личным успехом, он тут же занялся делами друзей, потянув за собой Демулена, Робера, Фабра, Лежандра.
Друг народа прошел также одним из первых депутатов столицы.
От Парижа были избраны Билло-Варенн, Колло д'Эрбуа, Огюстен Робеспьер, брат Максимилиана, художник Давид и многие другие демократы.
Иначе обстояло с провинцией.
Жиронда, пустив в ход всю свою демагогию, добившись поддержки деревни и городов юго-запада страны, сумела получить большое число депутатских мандатов: она располагала 165 местами против неполных 100, имевшихся в распоряжении ее противников.
Демократы-якобинцы, занявшие в Конвенте верхние ряды скамей, стали называться партией Горы, или монтаньярами*. Им противостояла не только Жиронда, но и многие депутаты (их было около 500), не обнаружившие своей партийной принадлежности и занявшие нижние места, вследствие чего их прозвали "болотом" или "равниной".
_______________
* От французского "монтань" - гора.
Поскольку расстановка сил в Конвенте оказалась неблагоприятной для демократов, их вожди, не сговариваясь друг с другом, решили взять новый курс. Воздерживаясь от резких выпадов против Жиронды, стремясь к умиротворению и установлению единства действий против общего врага остатков роялизма и коалиции, они сочли полезным продемонстрировать свою внепартийность и снять с себя обвинения в стремлении к диктатуре.
Впрочем, триумвиры по-разному представляли себе этот новый курс.
Если Робеспьер и, особенно, Марат видели в нем лишь тактический маневр, дающий возможность выиграть время, прекрасно понимая, что прочный мир с Жирондой невозможен, то вельможа санкюлотов смотрел на дело совершенно иначе, что и продемонстрировал на первых же заседаниях Конвента.
Сколько раз Дантон бывал в этом зале!
Но сегодня ему показалось, что он здесь впервые.
Ведь раньше, в период двух первых Ассамблей, он видел большой зал заседаний в совершенно иной перспективе. Он находился либо у решетки для делегаций, либо в министерской ложе, либо на ораторской трибуне. И каждый раз на него смотрел, охватывая гигантской подковой, весь многоликий амфитеатр. Смотрели нижние ряды, смотрела уходившая ввысь Гора, смотрели расположенные над ней галереи для публики.
А теперь он сам - частица этого амфитеатра. Он видит одни затылки, ибо сидит в верхнем ряду Горы. И министерская ложа, где он так недавно распоряжался, выглядит отсюда далекой и чужой...
Дни выборов были для него днями раздумий.
Дантон знал, что, став депутатом Конвента, он потеряет министерский портфель. И все же он предпочел звание народного представителя. Ему казалось, что демонстративный отказ от портфеля, когда он всесилен, блестящий политический ход. Разве не показывал он этим, что звание народного уполномоченного предпочитает любому другому, пусть даже самому высокому? Не выиграет ли он еще больше в глазах всех партий и группировок? И не облегчит ли это ему проведение нового курса, его плана, которому он готов себя посвятить?
И он принял решение...
Депутаты занимали места. Все были в приподнятом настроении: ведь сегодня, 21 сентября 1792 года, открывалось первое заседание Конвента, великого собрания, которое призвано решить все нерешенные проблемы и вывести революцию на верный путь.
Дантон огляделся.
Вот они, его соратники-монтаньяры: чопорный Робеспьер в пудреном парике, с непроницаемым бледным лицом; бурно жестикулирующий Марат, чья характерная голова, повязанная косынкой, вызывает ужас нижних рядов; бешеный Колло д'Эрбуа, щеголяющий своим нарочито небрежным костюмом; лукавый Барер, расточающий улыбки направо и налево; мрачный Билло-Варенн, который не улыбается никогда. Или этот красавец со сложенными на груди руками, с презрительно-холодным лицом, так не соответствующим его совсем еще юному возрасту... Дантон силится вспомнить его имя. Да, конечно, это Сен-Жюст, депутат от какой-то провинции. От него много ждут; говорят, он столь же справедлив, сколь и беспощаден...
Взгляд Дантона скользит по нижним скамьям. Там сидит вся Жиронда, все эти "государственные люди", как иронически их величает Марат. Какие они чинные и надутые сегодня, все эти Бриссо, Гюаде и компания! Они особенно довольны тем, что в председатели Конвента им удалось протащить ренегата Петиона. А плешивого Ролана здесь, разумеется, нет. Старик не пожелал расстаться со своим министерским портфелем.
Еще ниже, в партере, расположились депутаты, которых остроумный народ уже успел окрестить "болотными жабами". Их - решительное большинство. Почти все они - "бывшие".
Вот, например, бывший аристократ Баррас, а рядом бывший аббат Сийес. Но эти "бывшие" вполне уверены, что будущее у них в руках.
Первое заседание Конвента проходило в обстановке всеобщего восторга. Было провозглашено, что день 21 сентября будет отныне первым днем новой эры - эры республики.
Речь Дантона, в которой он выдвинул свой новый курс, вполне соответствовала общему настроению.
Прежде всего трибун постарался убедить своих коллег, что Конвент един. Все разговоры о "триумвирате", о "диктатуре" не более как повторение вздорных и нелепых слухов, придуманных интриганами для запугивания слабонервных. Всеобщее избирательное право, сменившее старую цензовую систему, - твердая гарантия демократических конституционных норм.
Затем, выждав, пока стихнут аплодисменты, оратор бросает главное, ради чего произносится вся эта речь:
– Итак, решительно откажемся здесь от всяких крайностей, провозгласим, что всякого рода собственность - земельная, личная, промышленная - должна на вечные времена оставаться неприкосновенной!..
В "новом курсе" Дантона по существу не было ничего нового. Ведь он был не только вельможей санкюлотов, но и собственником, причем собственность оставалась для него постоянно самым дорогим и желанным в жизни. Он был готов отдать себя общему делу, когда завоевания буржуазной революции находились под угрозой; но он не собирался рисковать своим благополучием во имя каких бы то ни было "химерических" идей. Поэтому, хотя он сидел на Горе, он не хотел драться с Жирондой. Его взор все чаще обращался к "болоту": не там ли обитали самые мудрые и осторожные, все те, кто был готов и поддержать революцию и придержать ее?..