Чтение онлайн

Ивашке велел пищали заряжать, сам с затинной тружусь: ее-то не в миг зарядишь. Тут снизу мне кричит инок Кирилл:

— Скидывай, Данило, вали их!

Вижу я, и впрямь уже лестница приставлена. Я в нее рогатиной уперся и отпихиваю; насилу вместе с Федотом повалили, да упустили рогатину. Потом вылили мы латинам на головы дерьма кипящего. А Кирилл внизу из подошвенных боев копьем их колет и из лука стреляет.

Осталось семеро врагов живых. Тут мне Ивашка пищаль подает. Я выстрелил, да так метко, сам удивился: точно в рожу поганую попал литвину, и шлем стальной не защитил его. Тут остальные четверо показали тыл и укрылись опять в овраге. Одну-то лестницу бросили, другую с собой уволокли.

Сделалась нам передышка. А кругом лютый бой кипит. И наши все разъярились и бьются, как львы, даром что недужные да голодные.

Совсем темно уже стало, только луна светит да огни полыхают от зажженных литовских щитов и турусов.

Литва покатила по углической дороге туры и наряд, хотели пробить ворота Конюшенные. А по ним наши стали стрелять с башен Соляной, Каличьей и Плотничной огненными ядрами, и их осадные хитрости подожгли. А когда враги мимо моего места проходили, то повернулись ко мне боком. Тут я по ним из пушечки снова выстрелил, и из пищалей добавил.

Появились новые литовские рати. А я вошел в раж удивительный, словно демон в меня вселился: никаких мыслей в голове не стало, только по стене метался от бойницы к бойнице, стрелял да копьем колол, лестницы отпихивал да лезущим на стену врагам скверные очи известью засыпал.

Не знаю, долго ли продолжалось все это, да и не помню ничего толком, все в разуме моем смешалось. Одно лишь помню, как пролетела меж зубцов стрела, и Ивашку моего насквозь проколола.

Тут я не сдержался, поплакал немного, но дела своего не оставил: велел Федоту всё из котла на латин вылить скорее и пищали мне заряжать. И бился снова.

Наконец отступились окаянные, побросали щиты и турусы и с позором побежали прочь. Наши же тотчас город отворили и малым числом вдогонку им кинулись; коих побили, а коих живыми взяли: три десятка нахватали пленных. Будет кому жернова вертеть.

Но это уж я пишу с чужих слов, сам не видал той вылазки. Как только поганые от города откатились, внезапно все силы меня оставили, и я тут же на стене забылся сном глубочайшим.

Слышал сегодня от людей, будто бы пана Мартьяша казнить хотят: он-де сознался в измене. Сказывал же старец Гурий Шишкин, дьякон, казначея Иосифа погубивший доносом своим.

А случилось вот что: были некоторые из первых людей монастырских у троицкого слуги Пимена Тененева в кельях на обеде. Там пировали с ними оба пана перебежчика, Мартьяш и Немко. Пили вина и сладкие меды и веселились, может быть, праздновали победу недавнюю, отражение приступа.

Отобедав, сели Мартьяш с Немком играть в тонцы. Мартьяш всякий раз выигрывал. И вот во время игры случилась между ними размолвка, а никто из бывших там людей не понял, из-за чего. Немко вдруг отскочил от Мартьяша и стал плевать в него, скрежетать зубами, прыгать и руками махать. И момотал что-то по немому своему обычаю. Мартьяш же взглянул на него недобро и вышел вон. А Немко побежал к воеводе князю Григорию, пал перед ним и, корчась в слезах, руками стал показывать, чтобы взяли того Мартьяша. И мановениями рук изображал, якобы взметнутся в воздух стены и все строения монастырские, а люди будут побиты, если оставят Мартьяша в живых.

Воевода же бессловесные немковы речи без труда понимает, как и многие из нас. Этот Немко так ловко умеет руками и лицом говорить, что и толмача не нужно.

Тогда повелел князь Григорий Мартьяша схватить и допытаться обо всех его коварных замыслах.

Отвели пана Мартьяша в сыскной приказ и долго пытали, но он все не хотел виниться. В конце, однако, не вынес мук жесточайших, и, не чая уже себе спасения, истязаниями доведенный до безумия, признался, будто бы подослан в монастырь Сапегой. Дескать, хотел он у пушек монастырских запалы забить, а порох прижечь. Чтобы, когда случится новый приступ, пушки бы стрелять не смогли. А еще посылал в литовские станы на стрелах грамоты, и все сообщал врагам о городских делах и секретах, и советовал, как лучше взять город.

Старец Гурий Шишкин, рассказывая это, посмеивался зло. По всему, очень рад был, что Мартьяша уличили в измене. Мне же показался неправым такой суд. И подумал я, что начальники троицкие по недомыслию опять хотят хорошего человека погубить безвинно. Старец же Гурий сказал:

— Что ты, Данило, ропщешь супротив старших и мудрейших? Негоже, чтобы литвин над православными начальствовал. Слишком большую волю взял этот Мартьяш: дозоры осматривал, ратным людям указывал, самих воевод поучал. Всем истинным христианам давно уж невмоготу терпеть такую наглость. А еще в одежды светлые вырядился, собака, и красуется среди нас, бедных и нагих; вот гордыня его и погубила.

Я пошел к воеводе Григорию Борисовичу просить за пана Мартьяша. Но воевода меня слушать не стал; сам же был угрюм и немногословен. Ведь с Мартьяшем была у него крепкая дружба. Сказал мне только:

— Оставь, все это без пользы. Или ты хочешь, чтобы и меня в пытку отдали и сообщником нарекли? Ступай прочь, не докучай мне попусту.

А вечером нынче видел я пана Немка в Мартьяшевых красивых одеждах.

Мартьяша сегодня похоронили.

Во время вылазки окружили Немка на нижнем огороде пешие русские изменники. Он же шапкой замахал и предался им, ушел во вражеские станы.

Вот и решай всяк как может, кто из двух панов был изменник.

Благие вести. Ночью прополз в монастырь сквозь литовские заставы даточный человек Еремей Кобылин с грамотой от храброго князя Михайла Васильевича Скопина (на него же мы всю надежду возлагаем: он один нас может спасти).

Прочитали дьяки грамоту в монастырском дворе громко. Говорилось же в ней, что посольство князя Михайла к королю шведскому Карлусу девятому ездило не напрасно. Пришли из шведской земли на помощь земле московской вольные воеводы Ивельгор и Яков Понтусов Велегард с отборными дружинами. Многие крепости по пути отбирая у поляков и воров, марта в 30 день достигли они Новагорода.

Ко князю Михаилу многие полки русских людей собираются, из городов полуночной страны и от Студеного моря. А иные города уже сами отложились от тушинского самозванца.