Чтение онлайн

Тут я грамотку келареву привязал накрепко к стреле, и выстрелил вверх, чтобы стрела за стеною упала. Но не удался мой хитрый замысел: то ли сил у меня не достало, то ли ветер тому виной, только полетела стрела не туда, куда надобно, и упала снаружи от города. А в которое место упала, я в темноте не увидал. Тут-то и пришлось мне восприять муки преужасные и скорбь несказанную претерпеть. Ведь всю ночь, почти до рассвета, я там под стеной в грязи и в мерзлой осенней сырости ползал, стрелу искал.

Озяб я так, что не чуял ни рук, ни ног своих; даже мысли от стужи начали смущаться и расплываться; и обликом я уподобился червю земляному заиндевелому. На счастье мое, нынче осень, и светает поздно: успел я найти стрелу. И теперь уж, собравшись с последними силами, выстрелил без промаха и ошибки, прямо в город. И кто-то на стене свистнул тихонько: дескать, добро, уразумели мы вашу хитрость.

Теперь отдыхаю и греюсь, и сушу порты, а Аврамий не знает, какими словами меня хвалить и величать.

Ввечеру поляки учинили приступ, и довольно ужасный. Нас, послов, окружили войском, чтобы мы не вздумали смоленским сидельцам какую-нибудь помощь подать. И с нашего места нам было плохо видно.

Вначале гром великий грянул: поляки взорвали подкоп, и вся Грановитая башня рассыпалась, а с нею и полпряди стены в воздух взлетело. Но смольняне храбро защищались и нисколько не унывали, а быстро и ловко стали пролом заваливать, и насыпали там из камней, и бревен, и всякой рухляди превысокий вал. И мужественно отбивались, и не допустили литву в город.

Отступили королевские люди с позором. Ай да смольняне! Дай им Бог и впредь так же поганых побивать.

А мне келарь Аврамий сказал:

— Данило, вижу я теперь ясно, что из нашего посольства проку не будет. Мы и так уже почти что пленники у короля, а кончится тем, что нас похватают и в Литву увезут, и там заморят до смерти, и мы своего отечества вовеки не увидим. Надобно отсюда уезжать, пока не поздно. Согласен ли ты со мной?

— Согласен, батюшка. Я-то только того и чаю, как бы поскорее в Москву вернуться.

— Ну, добро. Тогда готов будь на хитрость пойти, чтобы у короля отпуск получить.

И больше он ничего не прибавил, оставив меня в смущении ума.

Снег выпал. Аврамий мне сказал:

— Сейчас придут паны, я стану с ними говорить, а ты ничему не удивляйся и не пугайся. На меня смотри, да сам соображай. А наипаче всего помни, что надобно нам отсюда живыми на волю уйти.

Протопили мы избу, вымахали дым, да оделись побогаче. Аврамий велел сажу со скамьи стереть да принести бумаги лучшей и перьев. Едва холопы со всем управились, входят к нам поляки, четверо мужей. Кланяются келарю и говорят:

— Досточтимый господин святейший архимандрит Аврамий! У Аврамия на архимандрита только щека дернулась да глаза маленько выпучились, но смолчал, не стал перечить.

— Король его милость весьма удовольствован твоим разумением и мудрым соглашением с его величеством. Поелику ты доброю волей возложил на себя труд верного и неизменного служения великому государю королю и обещал держать его сторону всегда и всюду, и склонять московских людей и троицких к королю его милости, то вот тебе от короля его милости грамота на вольный проезд в Москву, для тебя и для всех прочих монастырских людей, слуг и холопей, числом двенадцать человек.

Аврамий сказал:

— Благодарствую. А как изволил рассудить наияснейший государь о нижайшей просьбе моей, касаемо тех малых селишек и деревнишек, кои потребны на исправление убытков святой обители, Троицкого Сергиева монастыря, понесенных нами в осаде от воров и после от бывшего царя Шуйского, и на прокормление братии?

— Король его милость изволил прошение твое удовольствовать. Вот, подпиши челобитные; они государю надобны для памяти, чтобы одним поместьем двоих не пожаловать. А вот, изволь, получи грамоты на четыре села Троицкому монастырю в вечное и беспошлинное владение.

Проглядел Аврамий жалованые грамоты и сказал, на меня перстом указуя:

— Я просил паки его величество за этого молодца боярского сына Данила Вельяминова, чтобы изыскал государь ему поместьишко. Всем дали, ему забыли. А ведь он с Григорьем Волуевым в Цареве Займище из первых поддался королю его милости, и много славных дел совершил на благо государя. Подавайте грамоту, а без того мы отсюда не уедем.

Паны вмале поморщились, но достали все же несколько грамоток, подали Аврамию и сказали:

— Так и быть, изволь выбрать одно село для этого пахолка, да уж больше отнюдь ничего не проси, не превысь меру совести и королевского к тебе благоволения.

Выбрал Аврамий одну грамоту и стал в нее мое имя вписывать, а в грамоте той значилось: «Его наияснейшее… король Сигизмунд… жалует… Нижегородского уезду селом Горбатовым… во владение…» и прочая. С печатью королевской. У меня аж дух перехватило.

— Где это, батюшка? — спросил я Аврамия.

— Не мешай! Видишь сам, написано: «уезду Нижегородского». Будет время — съездишь, найдешь.

Едва дождался я ухода панского, и тут уж не смог сдержать слез от умиления, так меня эта забота Аврамиева за сердце тронула.

Захворали мы со старцем Аврамием. Лежим на полатях да охаем. Только эта хворь не взаправду, а того ради, чтобы на совет с Филаретом не идти. Нынче многие из нас уезжать собрались, кто из страха или за ласку Сигизмундову, а иные как мы, по хитрому умышлению, чтобы на волю попасть и там снова Российскому государству служить и за Христову веру стоять. В плену много ли сделаешь? А здесь мы все равно что в плену.