Чтение онлайн

— Царица желает говорить с Прокулеем.

— Что же, она будет с ним говорить.

Дешевое великодушие… Никто не просил о нем. Никто не хотел его милостей.

Диона не отказала себе в удовольствии оглядеть Октавиана сверху донизу, почти наслаждаясь. Двор Александрии счел бы такое поведение афронтом, римляне — грубостью и бестактностью. Но ее это не заботило. Все, что она знала о нем, все, что почуяла когда-то в его делах, словах, стихах, собралось воедино и встало на место. Гай Октавий Цезарь нравился ей ничуть не больше, чем прежде, но все же она сказала:

— Ты — император. Но не царь, в тебе нет теплоты. Однако ты можешь править миром.

Октавиан опешил, что случалось с ним крайне редко, и это его разозлило. Диона с интересом наблюдала, как он борется с гневом.

— Так ты ясновидящая? Прорицательница, так?

— Я — голос богини Двух Египтов.

— А ты можешь мне сказать…

Она оборвала его.

— Царица ждет. Пойдем, господин.

Прокулей, слегка растерянный, ждал высочайшего дозволения, но Диона не собиралась в этом участвовать. Ему пришлось немного поспешить, чтобы догнать ее. Еще один мужчина пошел вслед за ними, с виду военачальник высокого ранга, при оружии. Диона усмехнулась: он мог быть хоть самим Марсом [109] — она никогда не утруждала себя подробностями воинских отличий римлян.

— Галл, — Прокулей вздохнул с некоторым облегчением. — Госпожа, — добавил он поспешно, — ты не возражаешь?

— Она желала видеть только тебя. Но если тебе так спокойнее — пожалуйста. Прихвати с собой стражника.

Галла, похоже, задело, что его назвали затрапезным телохранителем, хотя он явно был кем-то солиднее. Но Диону это не интересовало. Пусть римляне знают, кем они выглядят в глазах Египта. Завоевателями — вероятно, но выскочками, каким вряд ли пристало ступать на пол, по которому ступали цари, — несомненно.

Диона не повела их к окну и внутрь гробницы — хватит с них и того, что они будут говорить с Клеопатрой сквозь маленькую решетку, которую сделали в замурованной двери каменщики. Она оставила римлян там — пусть позлятся. Но оба мужчины казались бесстрастными.

— Госпожа, — позвал Прокулей. — Владычица!

Веревочная лестница была на прежнем месте. Геба помогла правильно приладить ее и забралась вслед за своей госпожой. Диона была по-прежнему ловкой, что оказалось очень кстати: а ведь столько лет прошло с тех пор, как она проводила больше времени на деревьях, чем дома.

После яркого света дня в гробнице казалось пустынно, но глаза вскоре привыкли к сумраку. Диомед и его рабы ушли. Остались лишь три раба Клеопатры и сама Клеопатра. Она стояла у дверей, говорила с мужчинами, находящимися снаружи, и чему-то смеялась: звонко, громко и не без сарказма.

— Ох, можете говорить это кому угодно — только не мне! Вы тоже знаете Октавиана и понимаете, чего он на самом деле боится. С его стороны очень мило думать, что я сожгу этот склад сокровищ и оставлю его с носом, и он не получит ни их, ни меня. Возможно, его совет и придется мне по душе.

Ответ был неразборчивым. Казалось, говорил Галл — его голос был громче и немного грубей, чем у Прокулея. Диона подошла поближе к царице.

За спиной послышалась какая-то возня. Она резко обернулась. Мужчины… сначала Диона решила, что ее настигло безумие. Но она ясно видела: мужчины лезли вниз из окна.

Мозг пронзила догадка. Она не убрала лестницу! Слишком поздно было клясть себя, пытаться загладить вину, которую не загладишь. Похоже, их целая армия. Но нет — это сумрак и шок превращал их в армию. Их было лишь трое — Прокулей и еще двое. Судя по всему, они крались за царицей.

У Дионы не было наготове ни магии, ни оружия. Тем не менее она отчаянно пыталась помешать им — но мужчины оттолкнули ее. Оттолкнули легко, словно малого ребенка, и кинулись к царице. Почему бы и нет? Ее слуги были для них не опаснее Дионы.

Они схватили Клеопатру! В ее руке блеснул нож. Прокулей резко вырвал его.

Царица стояла гордо, независимо, словно ее и не держали двое его сообщников — обозленных, но убийственно спокойных.

— Итак, — усмехнулась она, — ни одному римлянину доверять нельзя.

— Ты — враг Рима, — жестко сказал Прокулей. — Я беру тебя в плен именем Roma Dea и Гая Юлия Цезаря.

— Цезарь мертв, — съязвила Клеопатра.

Прокулей не удостоил ее ответом.

— Элафродит. Охраняй ее.

Самый высокий и крупный из слуг кивнул. Прокулей возвысил голос:

— Галл! Скажи Цезарю. Мы захватили женщину.

«Даже не царицу, — подумала Диона. — Просто женщину». Вне себя от ярости и негодования и еще потому, что слова, чьи бы то ни были, сейчас уже не имели значения, она спросила:

— Для вас действительно важно было захватить ее? Ему ведь нужно только золото. Он всегда рыщет по чужим кошелькам, ваш Октавиан. Что он будет делать, когда проиграет и эти сокровища?

— Ну-у, ему потребуется некоторое время, — сухо ответил Прокулей. Для римлянина он был весьма неглуп. В другом мире этот мужчина мог бы ей понравиться. Он повернулся к Клеопатре.

— Госпожа, могу ли я доверять тебе? Ты дождешься, пока я приведу Цезаря?

Клеопатра вскинула бровь.

— По-твоему я сумею сделать что-то другое? Кстати, если вы собираетесь наружу, приведите бальзамировщиков. И пусть они принесут все, что необходимо для благородного усопшего.

Прокулей казался потрясенным. Должно быть, он не заметил носилок и человека, лежащего на них, по подбородок укрытого военным плащом. Он шагнул к ним, словно его подтолкнули, и уставился на застывшее лицо. Челюсть Антония была подвязана, веки отягощали золотые монеты из сокровищницы. В этом зрелище для глаз Дионы не было ничего красивого, но и ужасного — тоже.

Однако римляне всегда испытывали панический ужас перед смертью, хоть сами были вынуждены частенько падать на меч. Диона знала цену такому мужеству: дерзость ужаса, трусость под маской храбрости. Прокулей резко отвернулся; лицо его посерело.