Чтение онлайн

Всех девочек собрали в большой комнате и велели раздеться до трусов. По очереди мы подходили к врачам, те записывали в листочки то, что им нужно. К женщине-хирургу нужно было подходить уже нагишом, потом, в последнюю очередь, к гинекологу: у окна поставили специальное кресло, за ширмой. Инесса самолично удалилась туда вместе с теткой-гинекологом и осматривала девочек.

— Говорю тебе, она — лесбиянка. И маньячка. Я за ширму не пойду ни за что! — шепчет мне Медвинская.

И тут дверь распахнулась, заявился ее Альбертик. Девчонки завизжали было, но скорее для порядку, а он как ни в чем не бывало вошел и плюхнулся в кресло.

— А ну — цыц! — выступила Инесса. — Альберту Ивановичу необходимо присутствовать. Он должен посоветоваться с хирургом. У многих из вас искривление позвоночника, плохая осанка. Всем, кому это нужно, он назначит индивидуальный комплекс лечебных упражнений.

— Ага, лежа на спине… — хмыкнула мне на ухо Катька.

А Альберт Иванович развалился, как сытый кот.

— Ну что застыли? Продолжаем… — рявкнула Инесса. Перед столом хирурга девочки должны были наклоняться в стороны, вперед, назад… Когда младшенькие прошли и подошел черед Кураевой и Кривицкой, те чуть не змеями вились перед этим Альбертиком. Инесса смотрела на их кривляния благосклонно, бархатистым масленым взглядом… Ждала, когда те окажутся в креслице…

— Говорю тебе точно, она извращенка… — тихо произносит мне на ухо Медвинская.

— Пошли отсюда, — шепчу ей в ответ.

Мы разом набросили платьица и направилась к двери.

— А вы куда? — вякнула Инесса.

— Мы девушки скромные и к стриптизу не приученные, — с улыбочкой ответила Катька.

— Глебова! Медвинская! — неслось нам вслед. — Вернуться!

Катька хлопнула дверью так, что остальные слева, должно быть, застряли у Инессы в глотке, Сначала мы думали, Инесса на нас взъестся, но та сделала вид, что нас вообще не существует.

Альбертик же стал оставаться в нашем корпусе за ночного воспитателя; после отбоя холопки сбегались к нему «за выправлением осанки», потом втихаря подтягивалась и Инесса. Не знаю, чем они там занимались таким большим коллективом, но сама Инесса визжала, как циркулярная пила.

Утром вышагивала по коридору, как швабра в юбке, а под глазами темнели круги.

Альбертик — тот жрал за семерых, сиротка…

Так все и пошло, прямо тишь да гладь: Альберт Ванныч обучал старших девок «шейпингу и массажу», самолично обмывал их в душе, за что, собственно, и стал Ваннычем.

Примерно раз в полтора месяца стало наезжать областное начальство: под предлогом медосмотра Инесса устраивала для них «показательные выступления», дармовой стриптиз, загодя отбирая самых хорошеньких малолеток. Девчонки раздевались перед высокими комиссионерами донага, а те, обряженные в белые халаты, с ученым видом рассматривали каждую по всем статьям, хотя к медицине имели такое же отношение, как я-к английскому королевскому дому.

Но — кто поймет эту жизнь?

Все быстро оценили выгоду «показательных шоу». На детдом посыпался водопад гуманитарной помощи, спонсорских пожертвований, денежных вливаний. В детдоме стало жить действительно сносно: учителям прибавили зарплату, обеды и ужины — всегда с мясом или рыбой, все одеты не просто опрятно, но достаточно дорого по тем временам. Душевые облицевали импортной плиткой, закупили телевизоры и даже видики, в кабинете Инессы появился черный деловой мебельный гарнитур «Президент» и компьютер. Плохо было только одно: аппетиты Инессы и ее кавалера разрастались.

Кураева и Кривицкая совращали мальчишек — для себя и совсем еще юных девчонок, детей — для Инессы. Забурели, ходили примадоннами…

Мы с Медвинской жили уединенно: она раз в две недели уезжала с «родственниками».

Я же усиленно занималась спортом: колотила оставшиеся макивары руками и ногами и дни напролет дырявила мишени. Петрович, как и все, знал о том, что происходит в детдоме, но помалкивал: он был очень нездоров, сердце, а остаться на старости лет больным бездомным бомжем — кому хочется? Никому. Инесса же считалась хорошей хозяйственницей и педагогом-новатором. Учителя или приходящие воспитатели, может, и судачили втихомолку, но точно они ничего не знали.

Короче, жили мы сами по себе, детдом — сам по себе. Но Инесса смотрела все большим волком… Особенно на Катьку — про нее было доподлинно известно, что она блудит с каким-то начальником; видать, опасалась: а вдруг огласка? Долго так продолжаться не могло.

…А той ночью ко мне завалились все разом: Кураева, Кривицкая и Ванныч — в полном блеске. Все были в изрядном подпитии.

— Ну что, центровая, дрыхнешь? — начала Кураева. — Хотя какая ты теперь центровая? Так, бикса вокзальная! Что, не ваша теперь власть?

— Выметайтесь отсюда, — сказала я. — Выключите свет и выметайтесь!

— Батюшки светы, какие мы грозные! А никто не боится, поняла? — подключилась Кривицкая. — Сладко жрать при Инессе тебе нравится? Нравится. А жрачку отрабатывать надо. Пошли, я сказала! И пижамку свою куцую можешь здесь оставить, она тебе не понадобится!

— Я сказала — выметайтесь!

— Блин, давно бы тебе морду располосовала, если бы ты Инессе не глянулась! Иди познакомься с мамулей побли-и-иже!

— С кем?

— Инесса — наша маму-у-у-ля. Наша ла-а-а-асковая мамуля… Наша стро-о-о-гая мамуля… — Взгляд у Кривицкой поплыл, словно она наглоталась таблеток.

— Да пошли вы вместе с ней, сучки!

— Кураева, ты слышала? Она нас сучками обозвала!

— Может, ей морду набить?

— Да запросто. Это она в спортзале привыкла мешки молотить, а если по-нормальному…

— Так ты что, не пойдешь? — разлепил наконец губы-пельмени Альберт. — Инесса велела тебя привести. Я встала:

— Попробуй. Приведи.