Чтение онлайн

В сотни глаз пристально всматривался Маноле. Встречались ему и люди, полностью утратившие свой огонь, глаза их были словно стекло. Глаза могли быть и мутными - в такие пробьется с трудом не только внутренний, но и внешний свет...

Такие глаза, как у Эржбеты, не видел он прежде ни у кого. Темные, глубокие. Сияющие, горящие.

В этой худенькой девчонке таился небывало мощный жар, скрытый пеленой небывало плотной тьмы. Лишь редкие искры прорывались сквозь эту пелену. И любая из них была способна прожечь сердце насквозь...

Тогда и прозвучал в голове Маноле голос. Его собственный или чужой?

"Глаза Эржбеты - это Искрящаяся Тьма"...

22. "Меж туловищем и головой"

("Сага о фаэтане")

"Несколько месяцев спустя Томирис полнился слухами о быстро растущем Храме Арайены, и о новом живописце, который распишет его удивительнейшими и необычными картинами.

Успех Маноле уже превзошел все ожидания. Ойтосир мог бы пребывать на седьмом небе от счастья, пожиная свою долю лавров, если бы не одно "но".

Принцесса и художник слишком увлеклись друг другом. И ничего хорошего это сулить не могло. Во всяком случае, в такой стране, как Шарпиана.

Еще несколько недель спустя ситуация стала критической - дело дошло до тайных свиданий.

Но что это за тайна, если о ней сумел узнать и Ойтосир? Продавец красоты не обладал прежде воображением художника, но теперь ему так явственно представлялся топор палача! С невероятной отчетливостью видел он и острую сталь, и полированную рукоятку, и даже покрытые лаком мелкие сучки на ней.

При этом почему-то сильно чесалась шея.

"Но импресарио отвечает только за проданную красоту. Все остальное его не касается, разве не так?" - мысленно обращался Ойтосир к окружавшим его воображаемым фигурам в черных балахонах с узкими прорезями для глаз.

Воображаемые фигуры нагло игнорировали его воображаемые реплики.

Ойтосир понял, что нужно срочно найти других собеседников.

Свой разговор с Маноле он продумал очень хорошо. Он мало говорил об опасности для себя, или для самого художника.

Маноле уже потерял голову от любви, и ее отделение от туловища с помощью топора воспринималось бы им как пустая формальность.

Ойтосир сделал упор на положении самой принцессы. А оно было отнюдь не простым.

Хотя она и являлось официальной наследницей трона, это устраивало далеко не всех. Претендент на престол должен был соответствовать определенным требованиям. Особенно строгим, если это претендент женского пола. А между тем, в затылок дышали не менее пяти других родственников короля.

Роман с простолюдином, преданный огласке, при умелой подаче вполне мог лишить Эржбету шансов на корону. А тех, у кого отняли корону, не любят оставлять в живых...

Ничего принципиально нового Ойтосир не сообщил. Но он ткнул Маноле носом в то, от чего художник до этого предпочитал отворачиваться.

– Ты прав, Ойтосир, - сказал живописец, - я вел себя безрассудно. И дальше такое не может продолжаться никак..."

23. "Две клятвы"

("Сага о фаэтане")

"Когда Эржбета нашла Маноле в храме, он полон был мрачной решимости.

– Я должен уехать.
– Объявил он.
– Надолго и далеко. Художник, как бы ни велика была его слава, не может быть рядом с принцессой. Великий маг - может. Лучшие из магов живут в Майастре, значит, путь мой лежит туда.

– Там живут лучшие, - молвила Эржбета, - но великих не появлялось в этом мире уже давно.

– Но были же они когда-то! Почему же один не может появиться и теперь?

– А впрочем, - задумчиво проговорила принцесса, - это и впрямь может оказаться выходом. Мне бы только вступить на трон... Когда поставлю на важные посты своих людей. Ну, и тех кто мешает - уберу... Все станет по-другому! Поезжай!

Я буду ждать тебя, мой сладкий живописец! Сколько бы лет ни прошло, но, в конце концов, мы будем вместе, поверь! Станешь уважаемым магом - чудесно. А нет - так тоже не беда.

Когда вступлю я на трон, и укреплю свою власть - никто уже не посмеет указывать королеве - как ей поступать!

Но Маноле по-прежнему был мрачен и хмур.

– Что гложет тебя, друг мой?
– Спросила Эржбета.

– Прекрасны твои чувства сейчас.
– Ответил Маноле любимой.
– Но годы пройдут, и будут вертеться вокруг тебя женихи - один другого знатнее, богаче, красивее... А память обо мне будет холодной и бледной рядом с достоинствами живых людьми.

– Плохо же знаешь ты меня, Маноле. В нашем роду никто не отступает от своего. Ты мне нужен - никто другой. И будешь моим, какую бы цену не пришлось заплатить. Пусть хоть целый мир восстает против нас...

До какого часа будешь ты в храме сегодня?

– Пора заканчивать роспись - буду работать до утра.

– Вот и ладно. Я вернусь сюда к полуночи. И ты будь готов: кровную клятву принесем друг другу...

И мерцали в полночь свечи, легкий ветерок колебал их пламя, и отблески храмовой позолоты плясали вокруг...

И серебряным кинжалом надрезала запястье свое принцесса Эржбета, алая кровь заструилась по высоко поднятой левой руке:

– Какие слова хочешь ты от меня услышать, мой Маноле?

– Клянись, что дождешься меня, сколько бы лет не пришлось тебе ждать.

– Клянусь, мой единственный суженный - ты, и только ты - до последнего дыхания, до самой смерти, до гробовой доски!
– И сказав это, Эржбета передала храмовому живописцу свой окровавленный кинжал.

– Какие слова услышать хочешь ты, моя госпожа?
– Спросил в свою очередь Маноле, когда отворилась рана и на его руке.