Чтение онлайн

— Можете смотреть на меня, — милостиво разрешил Гневный. Получалось, что не от резкого света, а под взглядом Гневного люди точно столбенели, и нужно было его разрешение, чтобы глянуть на него, не поранив души и глаз.

Это был чернявый и худощавый мужчина с бритой головой, с тонкими черными усами, которые, точно пиявки, закручивались под носом. Он сидел на обыкновенном полевом валуне, сидел босой, крепко сжимая в правой руке дубовый посох, который венчало большое Око Совы. Око было сделано из червонного золота, а посередине, где должен быть зрачок, сиял драгоценный искристый камень зеленого цвета.

— Отвечайте по очереди, — приказал Гневный. — Кто вы, люди?

— Я — Ядрейка, рыболов из Менска, — сказал Ядрейка.

— Я — Беловолод. Пришел с женой. Живу у Ядрейки в Менске, — сказал Беловолод.

— Что вам надо от нас, люди?

— Моя жена хочет иметь дитя, — ответил Беловолод и торопливо добавил: — Я тоже хочу.

— Знаю, — сурово свел черные брови Гневный и прикусил тонкий ус. — Станьте спиной ко мне, смотрите в зеркало, глядите себе в глаза и отвечайте, как на божьей исповеди, на все то, о чем я буду спрашивать.

Они послушно повернулись и увидели перед собой большое зеркало — бронзовую пластину, отполированную до блеска, — ив нем свои растерянные лица.

— Вы хотите навести на рахманов княжескую дружину, чтобы она полонила нас. Да?

— Нет, — твердо ответили Беловолод и Ядрейка.

— Вы хотите, чтобы мы, свободные рахманы, стали боярскими холопами. Да?

— Нет, — снова прозвучало в ответ.

— Тогда вы хотите отравить самого Доброго, наше солнце земное, лучшего среди лучших. Да?

— Что ты говоришь, Гневный? — побледнел Ядрейка. — Как ты можешь говорить это? Да пусть я провалюсь сквозь землю на этом самом месте, пусть мои кости по всей пуще растаскают волки, если мы с Беловолодом держим на уме что-нибудь худое против Доброго и рахманов. Вашу общину и дорогу в общину я знаю давно. И ни разу не навел на вас злого человека.

— Я должен подозревать, — слегка улыбнувшись, сказал Гневный, — Мы, рахманы, как доверчивые дети. В городах и весях мы оставили свои оковы и начинаем думать, что все люди ангелы, что нет рабов, что никто на всей земле не стонет под кнутами. Вот почему я должен подозревать вас, ибо я — глаза и уши общины. А сердце общины, великое, неусыпное, что даже светится любовью к рахманам, конечно же, Добрый.

На его глазах, казалось, блеснула слеза сыновней верности и умиления. Он вытер глаза бледным сухим кулачком и вдруг совсем тихо спросил:

— А как там, наверху, дождь идет или солнышко светит?

Неожиданный вопрос сильно удивил Беловолода. Холодная тоска послышалась в голосе Гневного, растерянность и беззащитность. Гневный показался ему смиренным кротом, который всю свою жизнь обречен копаться, жить под землей.

— Будто бы ясно было, сухо, — ответил Беловолод. — А почему бы тебе самому не пойти, не глянуть?

При этих словах и Ядрейка и Гневный вздрогнули.

— Бог отнял у тебя разум, — воскликнул Гневный. — Я дал зарок свои земные дни провести в темноте. Для чего? Чтобы светло было рахманам. Да ты не поймешь, золотарь, или кто ты есть. Я хочу, чтобы светло было моим ближним, а чего хочешь ты?

— Я хочу, чтобы у меня был сын, — с упорством и даже какой-то злостью проговорил Беловолод. — Он станет мастером-золотарем, а если надо, то и воином Полоцкой земли.

Гневный засмеялся:

— Был тут у нас один вой. Прятался. И знаешь кто? Сам полоцкий князь Всеслав. Как его на Немиге разбили, прибежал к нам раны зализывать. Не один день в моей пещере сидел, все молчал, думал. Хотели мы его сделать рахманом. Добрый с ним говорил, в веру нашу уговаривал перейти, да все напрасно. Подался князь на Днепр и в тенета к Ярославичам попал. Сам виноват, что гниет теперь в порубе.

— Не виноват он, — взволнованно проговорил Беловолод. — Он крестному целованию поверил. Изяслав и его вероломные братья, нарушившие клятву, — вот кто виноваты.

— А ты тоже кончишь свои дни в темнице, — внимательно посмотрел на Беловолода Гневный.

— У рахманов же нет порубов, темниц, — вмешался в разговор Ядрейка.

— Нет, — согласился Гневный. — Зачем они нам? Самая страшная карп у нас — это когда изгоняют человека из общины, когда говорят ему: «Иди, куда бог поведет». Немного у нас таких людей, но они были. И все на себя руки наложили — тот повесился, "утопился, тот ни крошки хлеба в рот не взял, ни ковшика воды. Кто хоть миг побыл рахманом, не может быть никем другим. Добрый этому нас научил, и вечная слава ему от рахманов. А сейчас идите наверх. Там служба начинается, там вы увидите, как рахманы умеют ненавидеть.

Тотчас же погасли свечи и факелы, и Гневный растворился в темноте, умолк. Только и слышно было его спертое, напряженное дыхание.

Ядрейка и Беловолод вылезли из пещеры. Солнце ударило в глаза. Стоял ясный теплый день. Белые облака, как лохматые овечки, бежали по небосводу. Возле большого строения кругом стояли рахманы. Их было сотни две, если не больше. В центре круга стоял, что-то говоря и простирая руки к небу, Добрый. Но вот он подал знак, и все рахманы надели на головы островерхие шапки из собачьих шкур. Добрый что-то выкрикнул пронзительным тонким голосом, и все рахманы, нагнувшись, взяли с земли длинные лозовые прутья. Они взмахнули прутьями, запели молитву. И уже не Доброго увидели Ядрейка и Беловолод в середине круга, а большого деревянного идола с четырьмя лицами. Добрый сидел на лавке возле молодого дубка.

угрожающе запели рахманы. Они медленно начали кружиться вокруг идола: Четырехлицый идол смотрел на всех и всех видел и, казалось, дрожал каждым своим сучком, каждой трещинкой, предчувствуя страдание.

пели рахманы. И вдруг они дружно, все разом, начали избивать идола прутьями. Зеленые сырые прутья крошились, ломались, и тогда тот, кому нечем было избивать идола, плевал на него или, безумно подскакивая, грозил ему кулаком. Лица у всех были красные, потные, горевшие лютой ненавистью. Некоторые зачерпывали полными горстями землю из-под ног, кидали ее, и скоро весь идол был заляпан грязью. Вот он завалился, упал, и рахманы начали топтать его.

Добрый внимательно следил за всем, что происходило. Победным торжеством светились его глаза. Когда идол упал, Добрый вскочил с лавки и, казалось, готов бы ринуться в гущу рахманов, однако сдержался, не ринулся, только радостная улыбка пробежала по старческому лицу. Наконец все натешились, устали, и тогда Добрый высоко поднял руку с бронзовым звоночком, зазвонил, крикнул:

— Хватит, братья!

Рахманы сразу притихли. Двое из тех, кто был помоложе, набросили на идола веревочную петлю, потащили его к воде отмывать от грязи. Идола почистят, высушат, обкурят сладко-пьянящим дымом, в богатом наряде поставят в нишу до новой службы. И до новых своих страданий будет он чуть ли не богом — ему будут кланяться, ему будут приносить в жертву клыки диких кабанов и свежее заячье мясо.