Трудная коррида
Шрифт:
– Ребята, я поехал, - сказал Гена.
– Послезавтра выезд на Кавказ. Так что я поехал, ребята!
И ребята сказали:
– Валяй! Мы тебя понимаем.
Они стояли в одних трусах, по щиколотку в песке, перемешанном с длинными сосновыми иглами, а он растирал на лбу челку и смотрел на них виновато. Будь его воля, забрал бы всех с собой.
– Пошел!
Это было его последнее слово. Он оттолкнулся, как от берега, занес ногу и очутился в седле.
Он ехал час, ехал два, три... И с каждым часом ему было все труднее. Он дурел от усталости. Его вместе с машиной качало из стороны в сторону. Пекло солнце. Выжигало лоб, щеки, глаза. В глазах вспыхивали и гасли огненные диски. Ноги, усталые, гудящие ноги, как бы стали частью велосипеда и качали, качали... Вверх, вниз. Вместе с Генкой велосипед превратился в вечный двигатель.
Генка сгорбился. Глаза потухли. Велосипед медленно полз по дороге. Гена засыпал. И вдруг глаза юноши закрылись - тяжелые веки опустились и уже не поднялись. Он спал. А ноги работали, и велосипед продолжал двигаться. Спящий велосипедист - он мог врезаться во встречную машину, мог слететь с высокого откоса и разбиться о гладкие неподъемные валуны. Но он держался. Двигался как лунатик по кромке крыши.
И вдруг шоссе свернуло вправо, а спящий велосипедист продолжал двигаться вперед. Только вперед! Он съехал с асфальта и зарылся в песок, перемешанный с сосновыми иголками.
Над ним стояло четкое, как чертеж, звездное небо. Звезды пульсировали: то усиливали накал, то ослабевали. И Генке казалось, что он вообще оторвался от земли и катит на своей безотказной машине по небу, между звезд. И все работает, работает ногами. Он просыпался от падения и снова засыпал. Ему казалось, что он не спит, а едет. И во сне он то подтягивал коленки, то выпрямлял ноги. Вечный двигатель уже не работал, а конвульсировал, затихал, заканчивал свою вечность.
На рассвете Генка снова сел в седло.
Гена стоял перед Майей серый от пыли, с воспаленными глазами и сухим пылающим ртом. Его глаза устало смотрели откуда-то из глубины.
– Гена? Откуда ты такой?
– спросила Майя.
– Какой такой? Из Ладейного Поля.
– Где ты спал этой ночью?
– Я не спал. Я пилил на велосипеде. Один раз уснул за рулем. Всадник без головы!
Он еще пытался шутить.
– Я боялся опоздать... А денег у меня не было... Потом я упал в кювет. И велосипед сломался. А мне ничего - я упал в песок. Поспал немного. Потом уже рассвело, и я понес велосипед на плече - "Старый осел молодого несет". Потом меня подобрал трейлер, который вез в Ленинград бульдозер.
Она взяла его за руку. Ввела в комнату. Усадила на диван. Села рядом.
– Зачем ты все это сделал?
– Боялся опоздать. Спешил к вам.
– Ко мне?
И тут нечеловеческая усталость сморила Гену. Он как-то стал клониться набок. Прижался к спинке дивана. Глаза закрылись, губы едва заметно вздрагивали, словно силились что-то выговорить, но не могли, только вздрагивали. Он продолжал свой отчаянный пробег, и над ним шумели сосны, а по обочине дороги, наполовину закрытые песком, белели лобастые валуны детища ледникового периода.
– Спящий велосипедист, - прошептала Майя и коснулась ладонью его горящего лба.
Майя впервые так близко увидела Гену. Вблизи он показался ей несколько угловатым, грубым. Черты лица оказались крупнее, а губы, обожженные солнцем и горячим дыханием, были лишены юношеской нежности. И вместе с тем во всем его облике было что-то родное, родственное. И Майя сидела рядом, не отрывая глаз от спящего юноши. Она испытывала к нему странное, необъяснимое влечение и все силилась разобраться, что же это за влечение? То ли тяга к брату, которого у нее никогда не было, то ли к сыну, о котором мечтала. А может быть, совсем иное человеческое чувство нахлынуло к Майе от близости спящего велосипедиста.
И она тайно, как девчонка, стала ближе наклоняться к нему. Слепящая сила притягивала ее к юноше. У нее перехватило дыхание.
И какое-то время он, спящий, дышал за них за двоих, за себя и за Майю.
И вдруг она губами коснулась его губ. И он перестал дышать. Он открыл глаза. Он увидел ее. Так близко, как никогда еще не видел. Но у него не хватило сил потянуться к ней, подняться, захлебнуться от нечаянной радости. Ему показалось, что он ранен, а она сестра милосердия. И приближается она затем, чтобы губами, как мама в детстве, коснуться лба и определить, есть ли жар.
Он почувствовал радостное успокоение. И закрыл глаза.
И снова помчался по Вселенной на своем бешеном велосипеде, разбрасывая попадающие под колеса звезды, и кричал: на весь мир, на всю Галактику, на все существующие галактики!
– Я люблю, люблю, люблю!
Любовь накапливалась в нем, как в туче накапливается заряд грозы. Она заполняла его и уже лилась через край. И он, задыхаясь от своей не по росту огромной любви, смеялся, и звезды проносились над его ухом, посвистывая, как посвистывают пули, только нежно и весело. Сердце его билось и прыгало, как поплавок на сильной волне. Взлетало на гребень и ухало в пропасть...
Взлетел на велосипеде в небо, полюбил учительницу спящий велосипедист.
9
Как-то, еще до прихода лета, директор Пирогов пригласил к себе Генину маму.
– Здравствуйте. Садитесь. Как бы вам лучше сказать...
– Он не знал, как лучше сказать, и сказал первое, что пришло в голову:
– Вы не замечали, что от Гены пахнет бензином?
– Не-ет, - мама удивленно подняла глаза.
Он встал, сжал ладонями крест-накрест локти и сказал:
– У нас новая учительница математики. Гена вам рассказывал?
– Он о ней хорошо отзывался, - был ответ.
– А при чем здесь бензин?
– Хорошо отзывался.
– Директор сглотнул слюну.
– Он с ней на мотоцикле катается. Я намедни шел по улице... Мчат!
– Вы боитесь, что они могут разбиться?
– спросила мама.
Директор посмотрел на нее как на дурочку.
– Да, боюсь. Она совсем молоденькая. Прямо из вуза. Как вы не понимаете?
– Понимаю, - торопливо сказала мама, - я поговорю с Геной. Предупрежу его.
Директор молчал.