Чтение онлайн

Холмистые молодые поля кружили, как невесты перед зеркалами во Дворце бракосочетания.

Помню, как в другой жизни я имел честь нести высокое звание жениха. Более тошнотворное занятие для меня трудно было придумать. Я чувствовал себя манекеном во фраке в витрине универмага. Лакированные кацы давили так, что слезы радости и улыбка не сходили с моего сурла. Многочисленные родственники жены-скрипачки спешили выразить свои радостные соболезнования. Мне. Считая своим долгом наступить при этом на ноги. Мне.

Ооо! Е'! Такое, простите, не забывается никогда. Был молод, глуп и слабоволен. Терпел весь этот балаган. И зачем? Не знаю. Наверное, каждому из нас суждено вляпаться в коровью кизяку жизни. А там кому как повезет. Кто по щиколотку, кто удивленной мурлой, а кто и душой.

Так что наше с Ритой бракосочетание под вечным небом…

Нет, не буду говорить высоким слогом… Просто пусть с этой минуты она будет мне Жена. Каюсь, мое отношение к ней было ласково-снисходительным. А не махнула ли она в Новый свет, чтобы доказать миру и мне свою самостоятельность? Эх, Жена-Жена…

В поселке же все находилось на привычных, старых местах — снова облезлый Дом культуры, сельпо, сельсовет с линялым флажком неизвестного государства. Могут рухнуть в бездну времени империи, а ДК, сельпо и сельсовет как стояли, так и будут стоять. Вечно. На краю бездны.

И в магазине все тот же хлебно-мыльно-сельхозинвентарный запах. И в бочке все та же ржавая, как баржа, сельдь. И божьи старушечки молились у прилавка. За ним хозяйничала вся та же, гренадерских размеров Таня-Слониха. В этом доморощенном постоянстве есть своя какая-то прелесть. Приятно видеть вокруг себя родное. Возникает ощущение, что ничего произойти в этом мире не может. Плохого.

— Ааа, Космонавт, — обрадовалась мне продавщица. — Бабоньки, погодите, оптовый покупатель!.. Чего берем? Чай, на свадьбу?

— Все, — скрипнул я зубами. Но свадьбы не будет, промолчал. Зачем у народа отбирать радость перемыть косточки и посплетничать.

Загрузив машину ящиками с тушенкой и проч. продуктами питания (кроме, тьфу, селедки), я направился в сельсовет, сказали старушки, имелась, сынок, почта.

Почта находилась в полутемной прохладной каморке. Пахло резиновым клеем, лежалыми газетными новостями и скукой. Перед телефоном и допотопным телеграфным телетайпом сидела молодка. Бальзаковского возраста. В уютной фуфаечке. С огромными ушами-локаторами. Уши у молодки, конечно. Этакий главный радиопередатчик страны по имени Клавка-Репродуктор.

Встречен я был радушно — видимо, моя предстоящая свадьба была главной темой для коровинских леди света и доярок полусвета.

Я набрал номер телефона — там, на другой планете, трубку подняла Лада. И сообщила, что все в порядке. Маргарита прибыла в город-герой Нью-Йорк и теперь направляется в Бостонский университет имени Карла Маркса.

— Ну и слава Богу, — сказал я. — Полет, значит, на Марс прошел нормально? И как там? Еще яблони не цветут?

Тут я обратил внимание на Клаву, она жевала земное, наливное яблочко и вдруг им подавилась. Несчастная судорожно закашляла, мешая, между прочим, вести важный, государственный разговор. С космосом.

Пришлось хрястнуть по фуфаечной спине. Кулаком. Это помогло возобновить сестре по разуму нормальный, как полет ракеты, дыхательный процесс. И все остальные бортовые системы.

Когда главпочты отдышалась, я попросил направить телеграмму. В Бостон. Следующего содержания: «Тузенбах женился Джульетте Жду пополнения Поздравляю Жду Целую Алекс».

Вникнув в текст телеграммы, Клава, наверное, решила, что кто-то из нас спятил. То ли я, то ли она. Я был спокоен и доброжелателен, как графин на трибуне к горластому оратору. Значит, что-то случилось с ней, Клавдией Батьковной? И чтобы скрыть все свои душевные сомнения, текст она приняла без цензуры и вопросов, лишь с нервным подергиванием лицевых мускулов.

Я решил больше не травмировать собой службу почтовых отправлений и покинул помещение. Блат шарик прожег-таки облака и теперь заполнял все пространство жарким, полыхающим дыханием.

Надеюсь, Рита получит послание из коровинского края, а получив, истолкует его верно. Если, естественно, Клава-Репродуктор с душевного перепугу что-нибудь не спутает.

Я сел в прогретую машину. В её тени лежали куры, привычные, должно быть, к колесно-моторным механизмам. Я отъехал, а они продолжали пылиться, как использованные куски газет…

Вечер удался на славу. Емельич, как и обещал, прибыл при параде. В пиджачке с медалями. Я повинился перед ним, обнял за плечи и продемонстрировал «невесту» Джульетту. Во всем её бахчевидном объеме. Педро лежал рядом. С виноватым выражением солидоловых глаз.

— Так это… вот-вот раскошелится… — сделал вывод дедок. — Богатая на урожай… Ишь гульнули…

— А это… принять урожай в закрома родины, — спросил я, — можно?

— Так они сами… пуляют… — удивился старик. — Да не боись, Саныч, буду на подхвате.

Мы поднялись на сиреневую веранду. Я включил слабенький светильник на столе. Летучие мошки тут же завели хоровод у светового пятна. Бутылка водки заискрилась, как новогодние гирлянды.

— Эт правильно, — заметил дедок. — Чтобы руки… того… как клещи.

— На том и стоим, — согласился я, открывая бутылку. — Эх, ухнем.

А как же традиции учения Шаолиня? Вопрос справедливый. Отвечу. Ну, какой может быть Шаолинь, если на душе так, точно гиппопотам навалил кучу? Жена улетела к черту на рога, бандиты переквалифицировались в коммерсанты, Педро нагулял неожиданное хозяйство… Ну, какое может быть, к такой-то матери, учение, если оно не способно очистить душевное пространство. Так что будем очищаться проверенным и естественным способом.

И мы ухнули. И так, что от нашего спиртового дыхания передохла вся мошкара в радиусе взрыва авиационной бомбы времен Бородинского сражения. Но душа повеселела. Уехала Жена? Вернется, кр-р-расавица. Ца-ца-ца! Коммерсанты пер-р-реквалифицир-р-руются, папа их туз начальник, в бандиты. Джульетта выпулит маленьких тузиков, и я подарю их всем. Кого знаю. От всего сер-р-рдца. Ца-ца-ца!

Что же потом? Я поплыл, угодив в плотное туманное облачко, которое и подняло меня, и понесло, качаясь лодочкой… То есть я находился в таком прелестно-беспомощном состоянии, что меня можно было тридцать три раза пристрелить. Было бы кому. Правда, я находился под надежной защитой Емельича. Который пил через одну (бутылку) и следил за роженицей на сене.