Чтение онлайн

Разница чувствовалась – кошкоед почти впал в агрессивную невменяемость. Водка легла на пиво. Еще немного, еще чуть-чуть. Так что он сел и накапал еще.

Во-о-от! Эт хорошо, что ты меня слушаешься! Куда ходил?! Я ж сказал: сиди? Куда ходил?!

Отлить.

А, понял. Уважительная, Но гляди у меня – еще раз не послушаешься… Я тебя раком поставлю, опущу, как… ак-х! кх-х-х… Пусти! Пусти палец, падла! Пусти, больно, ну! Все, кореш, все, пусти!

Этакая тягомотина с неясным исходом – почти полтора часа. Строже – девяносто шесть минут. Да, на беседу с петром первым шесть минут и ушло, а до звонка Ломакин вынужден был лавировать между корешом и падлой. Проще нет: загасить зэка на весьма и весьма продолжительное время. Но что потом? И рассиживать в гостях у амбала, имитируя мужика с опаской – тошно. Он уже выслушал про то, как Елаев был, есть и останется хозяином, и пусть мудила, налепивший печать на дверь, только объявится! Он уже поучаствовал неопределенными кивками в праведном негодовании: с-суки по людям стреляют, а им – амнистию, а за кошака драного – пять лет от звонка до звонка, и жилье отбирают! Он уже согласился показать, где теперь живет бывший сосед, сотрапезник Елаева, – не сейчас, но потом. Он уже защитил бабку Асю, когда амбал алкогольно взъярился и порывался ее первую придушить, она, с-сука, во всем виновата, она тоже виновата!… Сиди-сиди. Спокуха. Еще накапать?

Этакая тягомотина с неясным исходом…

Петр первый позвонил как нельзя кстати. Вот он, исход. Мозаика сложилась. У меня встреча. Бизнес… – сказал Ломакин трубке и не особенно покривил душой. До встречи с Антониной – всего ничего. А ведь нужно заранее занять позицию, отследить, прикинуть. И даже если встреча отменяется (само собой, отменяется, ч-черт!) – отследить надо. Более чем надо. И еще сказал Ломакин трубке: И зачем тебя ждать? Верно! Незачем. Сорок минут? Уйму дел бы успеть переделать за отпущенные сорок минут. Пора-пора!

Пора решать проблему амбала Елаева посредством… посредством… Решать по средствам. Есть средства? За полтора минувших часа он всячески микшировал свое превосходство. Ну, оборонился несколько раз. Ну, оговорился несколько раз, обидно сковеркав: Слышь, ЕлДаев, а, ЕлДаев…, – и свел на шутку: Мотню бы застегнул! – примиренческим тоном. (Гы-ы! Он свежим воздухом дышит! Кореш, а чем тут воняет? Мы не горим?!). Не горим… Горит Ломакин, горит синим пламенем! Время, время! Исход подсказан. Средства есть. Они таковы…

Ломакин предпринял то, что он предпринял: просквозил взглядом за спину кошкоеду, выпучился в изумлении. За спиной сидельца – только стена в обоях, со следами кладки вымерших тараканов и сальным пятном. Но амбал обманулся, показал профиль. И Ломакин в технике гияку-кайтен достал в область ключицы, чуть выше, пожалуй.

Загасить на время – не вопрос. На сорок минут. А то сидеть бы и сидеть – Елаев-Елдаев дозрел аж до картишек. Мол, а давай в картишки? На раздевание!… Поглаживая восставший хобот, дышавший свежим воздухом. В Крестах ли, на зоне ли – самое то! А че? Хорошо посидели, бельмы залили. Сыгранем? А проиграешься – совет, дам, что на кон поставить. Ничто человеческое не чуждо.

Чуждо. Елаев-Елдаев – не человек. Скот. Гнусавый скот, аналог телефонным пугалам. Все люди братья! Как же, как же, братья, имена им Каин и Авель. Человек человеку… Для Слоя-Солоненко, например, Ломакин – не человек, он – мешок. Для петрыэлтеров, например, Мерджанян – не человек, он – вот уж точно мешок после несчастного случая со старушкой. Для скотов человек – всегда мешок. Не – ет, скот, врешь! Ты, скот, сам станешь мешком – и молись, чтобы другие скоты обошлись с тобой по-человечески. Молись, не молись…

Елаев-Елдаев хрюкнул и отключился.

Ломакин владел всем понемногу на пристойном уровне – волей-неволей овладеешь, днюя и ночуя на съемочной площадке. Атакующие виды: каратэ, таэквондо, кик… Мыслим ли фильм без? А положение обязывает. Но специализировался он в дзюдо. Еще с тех пор, как Юрик Гасман (а, кстати!…) образовал в Баку первый оперативный отряд под крылом не к ночи помянутого комсомола… В шестьдесят восьмом вроде?! А! Годом раньше! В канун векового юбилея всемирного дедушки. Чтоб в городе стало больше порядка. Разумно? Разумно. Вообще Юрик Гасман очень разумный – и по нарастающей: режиссер, богемный функционер, депутат. Аж засракуль… То бишь заслуженный работник культуры (о великий, могучий…)! Разум не отказал Юрику Гасману и тогда, когда Ломакин говорил с ним по «Часу червей»… И это правильно. И Егору Брадастому разум не отказал, когда Ломакин искушал его режиссерством по «Часу червей»… И это правильно. А вот Ломакину разум отказал тогда. Помнится, злился: две поездки в Москву, неделя коту под хвост, результат – ноль. Ладно, отметим в мемуарах, если доживем до возраста канонического мемуариста.

Пока же стоит потрудиться, чтобы эта неделя – не коту под хвост. Разум бы не отказал. Полдня уже нет как нет, а он, Ломакин, зациклился в типично достоевской квартире с типично Достоевскими прибабахами!

Елаев-Елдаев оказался неподъемным. Ломакин поднатужился, перекантовал тушу на стол. Где стол был яств… Нет, гроб заказывать сидельцу рановато, жив курилка! Атакующие виды Ломакин признавал, но без идиотического обожания-преклонения. Именно потому, что они – атакующие. Атака есть агрессия, не так ли? Ломакин предпочитал дзюдо. Да-да, принцип ветки под снегом: чем сильней на нее давить, тем с большим эффектом она распрямится, разметав сугроб в прах, используя вес сугроба же. Пусть первым бросит в Ломакина камень тот, кто скажет: Елаев на Ломакина не давил. Ломакин не прогибался до критической точки… Впрочем, ныне камень – не оружие, а оружие – ствол, граната, мина, перо и… цифирь.

Закидывать обезьянно-длинные руки пьяни за шею и подставить спину – и доволочить до кухни. Не годится. Ноги будут по полу бороздить. Кирзачи – следы. Что ж, придется иначе. К весу подходит Ломакин Виктор Алескерович… до 82,5 кг! Внимание! Вес взят! Кря!

Крякнешь тут! В Елаеве не меньше центнера. Амбал, одно слово. Ломакин взял его коромыслом, распределив нагрузку на оба плеча. Знатный, чабан с бараном Бяшей глядит вдаль! Скот, ты и есть скот. И тебя надлежит транспортировать, как скота, как барана Бяшу. Не споткнуться бы, не задеть бы за косяки-углы, об ванну не долбануться бы, обогнуть. Ломакин вынужден был косить пользуя боковое зрение. При всей рациональности такого способа переноски своя мерзость была, проявилась: Елаев – скот, но не баран, анатомия другая… хобот из распахнутой мотни попрыгивал-подрагивал возле самого ломакинского уха, норовил в глаз. Эдак моргнуть не успеешь, а скот непроизвольно выполнит программу минимум (Нассу в глаза!). Побыстрей бы добраться.

Да. Кухня. Трупик. Лужица. Гарь.

Ломакин мягко сгрузил зэка кирзачами в лужицу, поддержал в обхват и – разжал, Елаев-Елдаев не утвердился и упал обрезанной марионеткой, вбок от старушки, своротив табурет.

Ломакин послушал дыхание – ровное, спящее. Диагноз – смертельно пьян, полный даун. То самое, самое то: по прошествии комы разлепляешь глазенки, щупаешь мозги, неужели я ее съел?! А в какой последовательности все было? А что было-то?! Помню, пили. А еще? Помню, еще пили. А еще? Не помню! О, а кто это лежит?! А кто это ее?! Ведь не я, а? А, кто?!

Для полноты картины следовало по науке, вложить нож в руки амбалу, придать некую убедительную позу обоим. Но на это Ломакина не хватило. Тогда пришлось бы выдергивать нож из груди жертвы, прятать-запихивать хобот ЕлДаева в ширинку… Тьфу! Судя по тому, как он поступал с женщинами, полиция пришла к предположению, что маньяк-убийца был мужчиной… Обойдутся! Здесь через сорок (уже тридцать!) минут появится не полиция-милиция, а петрыэлтеры, которые тоже не побегут за милицией. А для них полнота картины – более чем. Отпечатки пальцев начнут, снимать? Ворсинки микроскопировать? Гипсовые отливки подошв?