Чтение онлайн

Память мальчика навсегда сохранила картины дальних гор, покрытых голубым туманом. В густых, непроходимых девственных лесах, которые «не слышали еще звука топора», можно было натолкнуться на медведя. В дуплах деревьев жили дикие пчелы.

На высоких утесах, где свивали свои гнезда горные орлы, по временам показывались пугливые дикие козы. Река едва виднелась сквозь густые ветви деревьев. Дети с трепетом и страхом вступали в дикий лес, чтобы пробраться к реке.

В саду Туманянов росли огромные тенистые ореховые деревья, под которыми отдыхали дети в знойные летние дни, или палками сбивали с дерева орехи. Особенно любил Туманян весну в горах, обильные дожди, гром и молнию, разбушевавшуюся грозную стихию природы. Громовое эхо раздавалось далеко-далеко и исчезало где-то за черными громадами гор.

Недаром впоследствии пришлись по душе поэту переживания героя поэмы Лермонтова «Мцыри», который «как брат, обняться с бурей был бы рад…»

Может быть, ничто в такой степени не волновало мальчика Туманяна, как грозный шум реки в глубоком ущелье.

«Моим великим учителем был шум реки Дэвбет, — говорил потом поэт. — В ночной тиши я всегда прислушивался к ее голосу, то глухому и глубокому, то ясному и страшному. И, казалось, река говорила с моей душой…» С детских лет эта необычайная музыка как бы очаровала Туманяна.

Поздно вечером, когда умолкал шум дня, он любил лежать на краю ущелья и слушать в тиши глухой гул реки. На темносинем небе луна перебегала из тучи в тучу, а внизу во мраке серебрились разъяренные волны… В его поэтическом воображении теснились мысли, рождались образы, которые потом, оживая, появлялись в его поэмах. Одно из первых произведений Туманяна «Сако Дорийский» начинается картиной реки Дэвбет:

На формирование поэтического миросозерцания Туманяна значительное воздействие оказали также жизнь и быт армянской деревни, сказки и предания народной старины.

Отец поэта тэр-Татевос был прекрасным рассказчиком, имел приятный голос и любил петь. В вечерний час, когда собиралась вся семья, мать говорила о своих хозяйственных делах и о том, как много еще предстоит сделать завтра, а отец, облокотившись на круглую подушку, играл на чонгуре [5] и пел о подвигах Кёр-оглы, о любви Кярама [6] . Тэр-Татевос много знал и старинных протяжных песен, в которых нашли отражение думы и чаяния народа.

Маленький Ованес любил слушать отца, и эти тихие часы у родного очага оставили в его памяти неизгладимый след.

Народная поэзия в жизни старой армянской деревни занимала важное место. В долгие зимние вечера крестьяне любили шумные беседы, рассказы стариков о прошлом, сказки и предания, песни странствующего народного певца-ашуга, которого всегда принимали как самого желанного, дорогого гостя. Вот как описывает один из русских путешественников, посетивший страну в сороковых годах прошлого века, несложное убранство крестьянского жилища в Армении, «ода», где обычно происходили эти веселые беседы: хижина «была перегорожена на два отделения: в первом — по обеим сторонам камина сделаны на земляном полу широкие нары; во втором — такие же нары с поперечными перегородками для приходящих; отсюда влево — обширное подземелье на подпорках, где к стенам прислонены ясли на двадцать лошадей. Для ночлега отвели мне первое гостиное отделение с камином; однако я слышал ясно за полуперегородкою жвачку, вздохи, стоны и чиханье буйволов».

«Ода» — зимнее помещение в старинных крестьянских домах, непосредственно примыкающее к хлеву, от которого оно отгорожено невысокой перегородкой. В таком своеобразном жилище, на длинных тахтах, стоящих вдоль стен и застланных коврами, покрывалами из шерсти, а у бедняков — из соломы, — старики ближе к камину, а молодые несколько подальше от него, — деревенские жители слушали рассказчика или странствующего певца. Редко кто из присутствующих оставался в роли пассивного слушателя. Обычно они воодушевляли рассказчика дружным веселым шумом, остротами, возгласами одобрения.

В деревне Дсех дети не учились. Предоставленные самим себе они свободное время проводили в играх. «Не было ни школы, ни уроков, ни воспитания», — писал Туманян. Возможно, долго длилось бы это беспечное и вольное существование деревенской детворы, если б не случай. Однажды, как рассказывает Туманян в автобиографии, в то время, когда он играл у дома, а мать сидела и пряла, проходил по улице какой-то человек, похожий на странника: с длинными волосами и черной бородой, в тяжелых башмаках, постукивая своим железным посохом.

— Догони этого лудильщика, позови, — сказала мать, — дадим ему кастрюли наши лудить.

Оставив игру, Ованес побежал за незнакомцем и позвал его. Он оказался вовсе не лудильщиком, а дьячком, дальним родственником, которого звали Саак. В беседе он завел разговор о своих познаниях.

— Тирацу джан [7] ,— сказала мать, — как хорошо было бы, если б ты остался в нашем селе, учил бы грамоте ребят.

Саак охотно согласился, крестьяне поддержали, и в деревне Дсех возникла школа, куда и поступил маленький Ованес.

«В небольшой комнате была собрана группа детишек, — рассказывает Туманян о своей первой школе, — мальчики и девочки расселись на высоких и длинных скамейках, — вот и вся наша школа, где началась моя учеба. Наш варжапет [8] Саак руководил нами «железным посохом». Свой железный посох, похожий на ружейный шомпол, он часто гнул на спинах детей, немилосердно таскал их за уши и ударами огромной дубовой палки сдирал кожу с рук «щенков».

Туманян рисует ряд жестоких сцен, ежедневно происходивших в школе дьячка Саака, который безнаказанно применял своя варварские приемы воспитания.

Обыкновенно он подзывал ученика к себе поближе и начинал спрашивать заданный урок. Когда ученик ошибался, что, надо полагать, случалось нередко, то он настолько терялся от ужаса предстоящего наказания, что больше нельзя было понять его бессвязную речь, и он говорил одни нелепости. Тогда, побагровев от ярости, загибая рукава чухи, вставал варжапет со своего места и начиналась расправа… Несчастная жертва, извиваясь, стонала и выла от боли, тщетно молила о пощаде. Побледневшие от ужаса дети смотрели на эту сцену, как говорит Туманян, «подобно продрогшим от холода птичкам, рассевшимся в ряд на длинных, высоких скамейках».