Шрифт:
Алексей Смирнов
Тятрокрушение
– Мы проиграли дело, товарищ директор.
– Проиграли? ...
Директор оцепенел.
– Проиграли, как есть, - подтвердил главный режиссер.
– Мне позвонил адвокат.
Директор пошарил руками по столу.
– Дайте... дайте мне чего-нибудь, скорее...
Режиссер побежал в закуток за графином.
– Где у вас валидол?
– крикнул он из угла.
– При себе... воды мне дай скорее.
Пока режиссер, плеская водой, бежал обратно, директор успел вцепиться себе в бороду.
– Когда же?
– прохрипел он в отчаянии.
– Через три дня. Выселят и опечатают.
– Но как же... это же храм... и сюда...
– Увы, это так, товарищ директор. Придет судебный исполнитель и приведет людей в масках...
– И они, сапожищами...
– директор схватился за голову.
– Ведь здесь же тятр! Тятр! Мой тятр!
– Ваш тятр, - почтительно согласился режиссер.
– Это же культурное достояние!
– Культурное достояние.
– Нет, я не верю, - директор овладел собой и потянулся к телефону. Должен быть какой-то выход. Сейчас я позвоню. Сейчас я найду на них управу...
И он принялся вертеть диск.
Режиссер, как профессиональный плакальщик, стал расхаживать по обшарпанному кабинету и причитать на все лады:
– Тятр погиб. Тятр погиб!
Под его бормотанье директор забасил:
– Алло? Сачкова мне. Да-да, Сачкова. Давида Умарыча. Привет тебе, Умарыч! Послушай, Умарыч, у нас беда. Мы проиграли дело. У нас отсудили помещение.
– Тятр, тятр наш, - сокрушался режиссер.
– Умарыч, я этого так не оставлю! Придумай что-нибудь!
– Бедный, бедный наш тятр!
– Умарыч! Я тебя не узнаю! Да ты пойми же - это дело всей жизни! Это мой воздух, мой хлеб, мое последнее пристанище! Целых пять лет, Умарыч! Пять лет я положил на это дело! Такая труппа! Такие замыслы! ...
Режиссер остановился, взволнованно прислушиваясь и приглядываясь. Директор мрачнел, бас проседал.
– Ты говорил? ... С кем? ... И что Комитет? КУГИ что, я спрашиваю? Ах, вот оно что... А ты не пробовал этому, как его... Понятно... Они там спелись, они сговорились.... Я им - бельмо на глазу, камень в протоке...
Режиссер произнес одними губами:
– Конец тятру...
– Погоди, Умарыч, у меня тут...
– директор прикрыл трубку.
– Что ты визжишь?
– зарычал он на режиссера.
– Не скули! Сядь и сиди спокойно! Але, Умарыч. Ну хорошо, давай помозгуем без нервов, мы же с тобой битые-перебитые. У меня есть одна бумага из мэрии... Кому? Ты так думаешь? Да? А ты знаешь, что он был первым, кого я попросил? Да, да! Ну и вот, ты сам видишь...
Режиссер, шепча "все кончено, все пропало", ушел в угол и замер там. Его длинный нос уперся в обойную плешь, соприкасаясь с шершавой штукатуркой.
Директор не сдавался:
– Постой, Умарыч... Говорю тебе - я задействовал все каналы! Иначе с чего бы мне тебя беспокоить? Мне нужно, чтобы ты задействовал свои... Как нет? Как это - нет?! ...Ты что?! ...
И наступила тишина. В трубке шуршало, как будто там сыпался струйкой цветной песочек. Директор слушал. В какой-то момент он высунул огромный язык и с чувством облизнул толстые красные губы. Брови сошлись, потом разъехались, потом застыли в нейтрально-безнадежном положении. Глаза директора стали стеклянными.
– Я понял тебя, Умарыч, - перебил он собеседника усталым голосом.
– Ты тоже не хочешь. Нет, не можешь, а не хочешь. Вот так. Да, вот так. Именно это я и хочу сказать. Ну, вот и все. И тебе того же. И тебя туда же. Сволочь! ...
Директор швырнул трубку, которая с грудным хрустом подпрыгнула на своем жестком ложе.
– Боже, какая свинья, - прошептал директор, глядя в одну точку.
– Ты знаешь, что? Это все он. Теперь я понял. Это он приложил к делу руку. Аптекарь. Барыга. А я-то слепец! Все можно было исправить! Еще два дня...нет, день назад...было не поздно...
– Может быть, вам прилечь, товарищ директор?
– всхлипнул режиссер. Прилягте на диванчик, полежите... Так и до беды недалеко. Куда мы без вас?
– А что я теперь?
– горько усмехнулся директор, снова берясь за бороду.
– И кто я теперь?
Режиссер вышел из угла и подсел поближе к директорскому столу. На штукатурке остался влажный отпечаток.
– Я чувствовал, - сокрушенно сказал директор, качая головой и обращаясь к себе.
– Я знал, что рано или поздно, пусть даже перед самым стартом, перед самым взлетом - кто-то да подложит нам свинью. Я ждал подсечки. Я чуял подножку. Я слишком многое повидал. Пять лет! Пять чертовых лет!
И он обвел рукой помещение.
– Сколько во все это вложено! Сколько труда, сил, чистой веры! По камешку собирали, по крупинке, по креслицу, по лампочке... Ты помнишь?
– Как не помнить, товарищ директор.
– В этом же...в этом же вся жизнь, - не мог успокоиться тот.
– И сюда с автоматами, благоухая псиной... как дико! как грязно и тупо!
– Прилягте, товарищ директор...
– Отстаньте вы! ... Вашего тут и на рубль нету. Как же они посмели?! Это народный тятр! Открытие первого сезона! Премьера! Комедия! Годы приготовлений! И отобрать под какой-то собачий офис! Помяните мое слово здесь будет склад! Как раньше, под картошку... Как церкви поганили... Им ничего не свято. Им наплевать, что у нас искусство! Высшее!
– Мне тоже обидно, - режиссер осмелился встрять в монолог.
– У меня тоже - концепция, ноу-хау, эксклюзив! ...
– Ну да, я понимаю, - согласился уничтоженный директор.
– Ты не сердись на меня. И тебе несладко, и мне, и всем пропадать...
Директор помолчал. Потом вдруг с размаху треснул кулаком по столу, взрываясь последним взрывом:
– Ведь сами ломают голову - чем занять народ? Твердят, что люди пьют, что людям некуда себя деть, пойти некуда, везде цены, как на Бродвее! Спивается нация! И вот им, пожалуйста - нате, приходите, пользуйтесь! Билеты уже напечатаны! Деньги - смешные! Голый энтузиазм, одно подвижничество! А детям-то сколько радости! Но нет! Не тут-то было! ...