Чтение онлайн

Его сестра копировщицей работала, взяла Женю к себе, немного подучила, и стал он работать в разных учреждениях, переходил только с повышением оклада. Трудился старательно, пожалуй, кроме работы и учебы, ничего не знал. В вечерней школе пятый, шестой и седьмой классы за один год прошел. Ему говорили:

— Что ты делаешь? Чахотку заработаешь!

Он тогда в научно-исследовательском институте работал чертежником, вокруг инженеры, архитекторы; чистый литературный язык, а он с вяземским акцентом говорит, деревня-деревней. Ему хотелось стать умным, благо есть у кого учиться. Один окружность без циркуля чертит, такая твердая рука, другой душой красивый, говорит Жене:

— Если нечего делать, иди в уголок, занимайся уроками. Если спросят, скажи, я разрешил.

С группой инженеров Женю как лучшего копировщика послали на Карсакпайский медеплавильный. Интересна история этого завода. Английский, его четыре года везли к месту, построят несколько километров железной дороги, провезут, разбирают путь, строят впереди. Привезли, а тут революция. Англичане ни одного килограмма меди не взяли. Но станки, оборудование остались без чертежей. Ленинградские инженеры разбирали станки, делали чертежи.

Женя тогда много работал. Учил казахский язык. Узбекский учил у водовоза-узбека, его же обучал русскому.

Потом юного чертежника послали на Волховский алюминиевый завод. Этот цех выполнял сложные заказы, ремонтировал судовые коленчатые валы, станки спецпроизводства. Там он познакомился с известным конструктором танков Жозефом Яковлевичем Котиным и его заместителем Николаем Леонидовичем Духовым. Это была хорошая школа. Жене давали путевку на Всесоюзную выставку в Москве.

Николай Леонидович Духов, невысокий, круглолицый, всегда с доброй улыбкой, технически одаренный инженер-конструктор, посоветовал поступать в промакадемию. Женя готовился. В июне сорок первого поехал в санаторий за город Лугу. Там и застала его война. Неожиданностью это не было, а руки опустились, перевернулось все в душе. Первая мысль — возвращаться на завод, а вначале позвонить. С завода ответили: «Надо будет — вызовем!» А через несколько дней на Лугу, на Ленинград налетели немецкие самолеты, и выехать из санатория не на чем.

Женя Тихонов организовал человек пятьдесят отдыхающих, и пошли они пешком. В одном месте командир воинской части пожалел, выделил две машины, подъехали немного. В городе Тихонов упросил начальника санитарного эшелона перевезти их только через реку Лугу. Перевезли. И тут бомбежка началась, эшелон, не останавливаясь, дошел до Ленинграда.

Потом народное ополчение. Женя был контужен. Однажды утром ополченцев построили, зачитали список, оказалась в нем и фамилия Тихонова. Прозвучала команда:

— Три шага вперед!

Это специалистов возвращали на завод собирать и ремонтировать танки, на самом же деле для демонтажа производства. Но об этом Тихонов узнает позже.

Город был уже окружен. На территорию завода сыпались зажигалки, рвались фашистские снаряды, погибали люди на рабочих местах. Сгорели Бадаевские продовольственные склады. Пожалуй, тогда впервые открыто появились слезы на глазах женщин. Стало ясно — надвигается голод. А Женя уже на грани дистрофии. Давала знать контузия, работал день и ночь, скудным пайком делился с зятем. Тот было эвакуировался со своим заводом, но их эшелон разбомбили, зять вернулся домой, пайка не имел.

Женя эвакуировался с конструкторским бюро, летел самолетом до Тихвина, потом поездом, полуголодный — паек, который выдали на дорогу, он оставил зятю — до Перми и Челябинска. Почти месяц в дороге. Шло великое переселение заводов, промышленности на Урал.

Челябинск Жене представлялся довоенным Ленинградом. Фронт далеко, нет маскировки, нет развороченных снарядами и бомбами мостовых, рухнувших или стоящих с обнаженными внутренностями домов, наконец, нет рвущих душу сирен воздушных тревог и бомбоубежищ. Все люди улыбчивые, как до войны. Но город оказался суровым, мрачным, переполненным эвакуированными. И здесь чувствовалась беда, нависшая над страной.

Тихонов с напарником Александром Хазиным пошли искать свой завод. Никто не говорил, где находится Кировский танковый, хотя многие знали его расположение. Только в обкоме партии по предъявлению документов им объяснили, как найти Танкоград.

Они же не могли не завернуть на рынок, там купили штук по десять сырых яиц и сразу выпили.

В этот день прибывших расселяли по квартирам. Для челябинцев это уже второе уплотнение, потом, и третий круг будет. Тихонов помогал начальнику ЖЭКа.

— Ты что ж о себе не беспокоишься? — спросил начальник.

— Я холостой. Мне много не надо.

Он попал в отдельную комнатку с двумя мастерами. Почти до конца войны их комната была заезжим двором. Потом он остался в ней один, все шли к нему. У Тихонова же один привет:

— В баню! И сколько поместитесь, располагайтесь.

Сам дневал и ночевал в цехе. Гигант-завод еще до войны начал работать на оборону, он и построен был с учетом, в случае необходимости, перейти на производство танков и артиллерийских тягачей. До войны ЧТЗ освоил выпуск дизелей, тягачей и тяжелых танков КВ конструкции Кировского завода. Но то были опытные образцы. И уж вовсе не планировалось размещать здесь другие заводы. Но пришлось.

За считанные недели десятки эшелонов переместили сюда единственный в стране моторный завод из Харькова, танковый из Ленинграда, московский завод — тысячи станков и другое оборудование, десятки тысяч людей. За считанные дни станкам и людям надо найти место, не просто пристроить, а чтобы они сразу давали продукцию, причем во много раз больше, чем у себя дома. На раскачку, на оглядку времени не отпущено. Враг под Москвой, под Харьковом, у стен Ленинграда. Фронт ждет танки, нужно и другое оружие.

Даже теперь, по прошествии почти полувека, трудно охватить умом, оценить то, что сделали тогдашние командиры производства, рабочие — челябинцы, приехавшие харьковчане, ленинградцы. Очевидно, талант, ум и сила по-особенному проявились, обострились в трудную годину.

Тихонова направили в моторное производство к знаменитому Я. И. Невяжскому, он послал в ремонтно-механический. Начальник цеха сказал, что конструкторы ему не нужны.

— Пойдешь мастером?

— Пойти можно, но я никогда не работал им.