Тюрем-тюремок
Шрифт:
– Ну, баба, нынче попируем!
А та и рада, ждет. И кавказский герой притаился. Но вскоре снова подскочил и всяким ловким обхождением ложку масла у доверчивой бабы выпросил, в паштет забросил, размешал, как следует…
Дух по избе пошел – густой, питательный! Омоновец и говорит:
– Готово!
Достали они чугунок из печи, поставили на стол и принялись есть. Знаменитый паштет получился! Баба его за обе щеки уплетает и омоновца нахваливает:
– Ну ты и мастер, служивый!
А омоновец не столько ест, сколько удивляется. Ведь в том паштете не только масло да крупа присутствуют, но, глядишь, и мясо попадается, и кости, и капустный лист, и чернослив, и даже кардамон. А топора не видно! Что за чудо?! Привстал он над столом и ну ложкой по чугунку рыскать, по дну скрежетать, топор искать…
Как вдруг открывается дверь и входит дед, бабин хозяин. Остановился он в пороге, носом повертел, принюхался… и осерчал, да и как закричит:
– Что, вредная баба, опять ты за свое? Опять ты мой топор сварила! А с чем я завтра в революцию пойду?! Эх, опять нас омон обездвижил!
Жарь-птица
Три года Иван-царевич дома не был, но уж зато вернулся он не с пустыми руками – жарь-птицу привез! Обрадовался царь, обрадовалась царица, а вкупе с ними и весь их народ. Одна лишь царская невестка, а Иванова любимая жена Василиса Премудрая, горько кручинится и говорит…
Да только по случаю всеобщей радости слушать ее не стали, а расставили столы длиннющие, накрыли их скатертями хрустящими, яств да питв нанесли – и зашумел, заплясал, заорал пир горой! А заморская волшебная жарь-птица – ее в палисандровую клетку посадили да под самый потолок для всеобщей потехи повесили – а птица на всё это безбедное застолье завистливо поглядывает да клювом жадно пощелкивает. А Василиса Премудрая любезного мужа за рукав подергивает и шепчет ему, шепчет, шепчет…
Но кто же это в пиру шепчет? В пиру нужно кричать! И посему опять никто Василису Премудрую не расслышал, а отпировали они, отгуляли, а после где кого судьба настигла, там и полегли. Ночь наступила. Месяц выглянул. И вдруг…
Потянуло душком! А потом…
– Горим! – кричат. – Горим!
И точно – запылали царские палаты! Повыскакивал честной народ во двор в одном исподнем и ну огонь тушить! Тушили, тушили, три заповедных пруда до самого дна ведрами повычерпали, бездну красной рыбы погубили, но палат всё равно не спасли – погорели палаты дотла. А было это поздней осенью. И вот стоят Иван-царевич на Василиса Премудрая на горьком пепелище, трясутся от холода. Иван-царевич говорит:
– Эх, лучше было бы мне не жарь-птицу, а шапку-невидимку добывать! Тогда сейчас никто бы нашего позора не увидел! Ведь так, душа моя?
– Нет! – отвечает Василиса Премудрая. – Вовсе не так. Жарь-птица тоже хороша, особенно под белым винным соусом. Только до той поры надобно было ее не в палисандровой, а в железной клетке держать, тогда бы и пожара не было. Но разве ты меня когда-нибудь послушал?! – и смотрит презрительно.
Вот каковы они все, эти вредные бабы!
Красная Шапка
Была у ней красная шапка, ага. Она ж ведь сама лысая была, вот с того ту шапку и носила. А Серый на игле сидел, кололся, значит. А раньше он нормальный был: зайцев душил, овец, всяких ягнят – и жил, как все. А после, как связался с Красной Шапкой, так та ему и говорит:
– Ты мне траву носи, я покажу, какую. А дальше я сама умею. И клиентура уже есть, значит, всегда будут железно баксы, и самим на отъезд всегда хватит.
А он, тогда вахлак еще, спросил:
– Куда отъезд?
– А в вену, – Шапка говорит. – Только не в ту, что в Австрии, а просто в вену. Так! Лапу вытяни. Кулак сожми. Еще. Еще!
И закатила ему кубик. С того и повелось. Он ей траву носил, она ее варила. Клиентура была, отъезжали на славу. А после Серый вдруг заметил: товар стал пропадать! Вот утром есть, а к ночи уже нет. Он Шапке сказал, а она хоть бы хны. Тогда Серый смекнул – Шапка налево ходит – и стал ее пасти. Пас, пас…
И как-то раз перехватил ее в лесу и говорит:
– К-куда!
А Шапка:
– К бабушке. Вот, пирожок несу.
Серый принюхался… И точно! Пирожок намастырен! И он тогда…
Нет, виду не подал, а говорит:
– Ну что ж, иди, пенсионерам надо помогать.
А сам подумал: вот и хорошо, я вас сейчас обоих разом замочу! И побежал, и побежал, и побежал…
А к бабке прибежал – ему наколку дали, где искать, – и постучался, говорит:
– Бабуленька! Я твоя внучка. Товару принесла, открой!
А тихий, добрый голос отвечает:
– Дерни, милая, за веревочку, дверь и откроется.
Ну, он и дернул. И тогда…
Ка-ак полыхнет! Ка-ак долбанет! Его метров на десять отшвырнуло. Летел – орал. А лёг – и всё, готов.
И никакая это не бабка была, а автоответчик!
На третий день братва сошлась, закопали его, помянули честь по чести. А наезжать на Шапку не решились – у ней такая крыша оказалась, что ого! Так что на том всё и заглохло. Теперь только одно скажу: не дергай за веревочку, когда тебя попросят.
Серый козел
Жил-был у бабушки серенький козлик. Не, натуральный козел! Сто грамм выпьет – и пошел буянить: стол, стулья, шкаф перевернет, шторы порвет, обивку на диване зажует, окна побьет, дверь высадит. И поэтому бабка его никогда дома одного не оставляла, а за собой на веревке водила. А ходила она в лес, там клады искала. Нюх у нее был потрясный! На четыре метра в землю левым глазом, а правым и через свинец брала, такая была ушлая. Пока лукошко золота не наберет, домой не возвращается. Ну, на опушке, возле города, пустых бутылок сверху набросает, так и идет себе, никто ее не шмонает, не трогает.
Так это в городе. Но и в лесу у нее было тихо, волки к ней не совались, при ней же козел. А он такой: чуть что – по пять, по шесть братков за один раз на рога поднимал, вот они, волки, и не лезли. И еще они же, эти волки, бабке говорили: зря ты связалась с этим козлом, он лох, когда-нибудь тебя подставит, а мы б и без него тебя не тронули б, а брали б свой процент – и гуляй себе, рой. Вот так! И вроде б дело говорят… Но бабка за козла держалась. И то: он ей почти что даром обходился, только корми его, и все.