Чтение онлайн

Устал я ругаться или что, но расхохотался, хоть и обидно за последнюю банку:

— Отличный, — хохочу, — удар! Тебе бы мастером по городошному спорту!

Ну и она тоже. Или смешно, или поняла, что слишком. Ну короче, помирились по всем статьям. А что ругались при Дусике, что при нем она в меня палкой — это ни ей, ни мне не стукнуло в голову. Мы ж привыкли при нем ничего не стесняться.

На следующий день Нора пошла на студию. Обычное дело: поддержать контакты. Тем более мы придумали ночью новую сцену, вместо вычеркнутой с догом: пусть принесут клетку с говорящим попугаем, и попугай ругает Дусика голосом Норы. А Дусик не понимает, где же хозяйка?.. Она ушла, а я стал готовить Дусику обед: разморозил конину, напустил туда же сырых яиц, как полагается, для витаминов, оставалось только расколоть кости. Дусик больше всего любил костный мозг, палочки мозга для него как конфеты, но сам разгрызть большую трубчатую кость он не мог — львы вообще не могут. Гиены, те могут, а у львов челюсти слабые.

Только начал колоть здоровенный мосол, как телефон в комнате. Телефон стоял в нашей комнате на тумбочке около дивана. И Дусика я там же запер, чтобы не совался под руки, пока я готовлю, а то, не дай бог, проглотит неразмороженный кусок: львы ужасно подвержены ангинам!

Зазвенел телефон, я бросил кость и побежал в комнату. Звонила Нора, не могла утерпеть, должна была сразу рассказать, как Ленчик ухватился за сцену с попугаем, как сразу придумал диалог — ну, разговор то есть между мной и попугаем: я сижу в соседней комнате и не знаю, что говорю с ненастоящей Норой!.. Я улегся на диван, чтобы удобнее слушать, потому что Нора всегда как начнет — то уж надолго! Дусик сразу же взгромоздился на меня и стал вылизывать руки: ведь пахнут мясом! Наконец Нора мне рассказала все что хотела, а под конец объяснила, что теперь они с Ленчиком вместе идут к редактору. Сначала я не понимал и смеялся, зачем в кино редакторы будто в газете, но давно привык и теперь вполне одобрил маршрут Норы: Ленчик-то Ленчик, но редактор главнее.

Повесил я трубку, хотел сбросить Дусика, идти докалывать кость — а он меня не выпускает. И все лижет, лижет. Слишком увлеченно лижет. Начисто вылизал руки после мяса — и стал лизать по волосам. Так лижет — что вот-вот снимет скальп.

Я пытаюсь сбросить, но попробуйте сбросить махину в два центнера! «Ат! — кричу. — Ат!» — никакого внимания. Вот бы пригодился попугай с Нориным голосом, чтобы скомандовать строго — но такой пока только в фантазии.

Я все дергаюсь — так Дусик слегка выпустил когти и придержал за плечи.

Ну короче, как до когтей дошло, я понял, что нужно выбираться из-под него любым способом. Была бы палка! Но не было палки.

А Дусик лижет и лижет. Скальп на мне уже едва держится. И хотя я временно затих — обдумываю ситуацию, — когти выпускает на полдлины. Видали, как кошки когтят? То же самое, только у Дусика каждый коготь — сантиметров пять. Средний перочинный ножик, только острее.

Встать я не могу, это ясно. И я решил выползти из-под Дусика, вернее, выскользнуть — и пешком добираться до двери. Ерзал я спиной по скользкой коже дивана и сдвигался к краю. Этому странному движению Дусик не препятствовал, ему даже интересно. Доерзал я до края — и резко ушел спиной вперед из-под льва — на пол. Что-то вроде разворота на стропах против ветра. Секунда свободы, попытался вскочить — но Дусик уже снова на мне. И когти выпустил на всю длину.

Ну что, значит, нужно мне, так же, как по дивану, ерзать на спине до двери. Стиль: перевернутая черепаха! Ползти удобнее на животе, но тогда я перед Дусиком беззащитен: вцепится в затылок, я и не пикну. А так могу отпихиваться всеми руками и ногами. Да еще стол на полпути к двери, тяжелый дубовый стол: и спрятаться под ним, и попытаться надвинуть на Дусика — может, испугается, отскочит? Эх, палку бы!

Пока я составлял план, Дусик с интересом меня рассматривал. Его хитрая морда дышала в сантиметре от моего лица. Долгое лизание ему надоело наконец, и он потрогал мне кожу лба клыком.

— Ат! Ат!

Я отпихнул горячую пасть рукой. Тогда он прихватил зубами запястье. Я вырвал руку — ага, вот уже и кровь. Теперь Дусик знает, что внутри во мне кровь — такая же, как в парной конине.

К двери, надо было скорей к двери! Или хоть под стол для начала. Дусик удерживал меня, выпуская когти, я вырывался, что-то трещало — материя или кожа. Боли не было, и когда рвалась кожа — не до боли!

Упустив руку, Дусик впечатал когтистой лапой мне в бок. Тогда я понял, что рука — ерунда, о руках и ногах нечего думать — надо защищать грудь и живот: если их, порвет, тогда не выбраться! И руки-ноги оказались очень пригодными, чтобы затыкать ими пасть и подставлять под когти. Да еще соображение: отпихиваться надо, но не стукнуть бы его слишком сильно, не разозлить! Пока он со мной играл — как с мышью, но играл, — а если разозлится, ударит лапой по-настоящему, рванет клыками во всю мощь — тогда у меня сразу не останется шансов.

До стола я доерзал. Но перевернуть его набок, чтобы загородиться от Дусика, не мог: для этого надо было хотя бы сесть, а Дусик прижимал меня к полу. Доерзал все-таки, но устал на трехметровой дистанции от дивана до стола как никогда в жизни. И лежал, отдыхал. Дусик тоже решил сделать передышку: поставил лапу мне на грудь, чтобы не рыпался, и глядел, склонив голову набок с выражением дьявольской веселости. Сколько-то минут длилось перемирие. Потом он решительно ухватил зубами мою ногу и потащил, пятясь назад.

Тут выяснилось, что у него тоже имеется план, противоположный моему: я мечтал добраться до двери, он — затащить меня к себе на антресоли. Ну понятно, антресоли — его логово, там он собирался заняться мною всерьез.

На антресоли мне очень не хотелось. Упершись пяткой свободной ноги ему в нос, я рванул изо всех сил другую — и вырвал ее из зубов под треск не то штанины, не то кожи. Вырвал — и отыграл полметра. Но Дусик, чуть скакнув, нацелился на голову, я заткнул ему пасть локтем, и он снова дал задний ход, таща уже за руку,

И тут я наконец понял, что погибаю. Погибаю в когтях льва. И в клыках тоже. Принять смерть, приличную для первобытного охотника, — и это посреди Ленинграда, в конце двадцатого века! Спасти меня могло только возвращение Норы. И она ведь совсем недалеко: от нас до Ленфильма минут пятнадцать ходьбы — но она сейчас у редактора, описывает, какую новую замечательную сцену мы придумали — это надолго.

Словно нарочно, зазвонил телефон. Вдруг Нора?! Сказать бы, чтобы торопилась, мчалась! А если и не Нора — все равно сказать! Есть же милиция, пожарные — пусть ломают дверь! Дусик повернулся на знакомый звук, и какой-то миг я надеялся, что к телефону он меня отпустит: он же с детства воспитан, что телефон — важная штука, его надо уважать. Но когда я дернулся к телефону, он по-хозяйски припечатал меня лапой к полу и даже слегка зарычал — до этого он занимался мною молча.

Телефон отзвонил — и я стал погибать дальше. Я прекрасно понимал, что ситуация безнадежная — и все же старался спастись. Понимал, что погибаю, но ужаса никакого, чисто деловые мысли: заткнуть пасть плечом, заслонить живот, проерзать в сторону стола… Мне когда-то рассказывал друг, у которого не торопился раскрываться парашют: «Все врут, что перед смертью вся жизнь проносится! Не думал я ни об отце, ни о матери, ни о любимой девушке — некогда, надо обрезать стропы!» Все точно, могу подтвердить: некогда!