Чтение онлайн

И, положив трубку, улыбнулся Крамеру, как сообщнику:

— Слышал? Ты — эксперимент. Давай-ка, заканчивайся успешно.

— Раскомандовалась Ингрида. Будто все мы уже ее ингредиенты.

Ингредиентами в институте издавна зовутся сотрудники Ингриды Игоревны Поливановой — сначала из ее лаборатории, потом из отдела. А скоро, возможно, и все здесь в ИМИ станут ингредиентами, поскольку фактически она уже директорствует при престарелом Никите Дмитриевиче Корсунском, а когда Никите Дмитриевичу устроят семидесятилетний юбилей и торжественно выпроводят на пенсию, то сделается директором и де-юре. Директрисой…

Нетрудно было снова приняться массировать голову Крамеру, труднее — отключиться от мыслей, взбаламученных телефонным звонком: что означает внезапный вызов — неприятности или удачу? Но отключиться было необходимо, потому что, не отключившись от любых посторонних мыслей, не сосредоточившись на внушении, головную боль не снимешь. И Вольт — не без усилия — решительно отключил мысли о звонке Поливановой, о предстоящем разговоре: какой бы он был психолог, как бы он мог рассчитывать достичь собственного максимума, если бы не умел элементарно сосредоточиваться! Специально тренировался в свое время: внимание надо тренировать, как мускулы.

Крамер, напрягшийся было во время телефонного разговора, снова расслабился, забормотал:

— Уходит… совсем уходит…

Вольт сделал резкое движение, будто сдернул какую-то невидимую завесу:

— Все!

Саша Крамер поднял свою белокурую голову, украшенную редеющими локонами, посмотрел немного растерянно:

— Да, правда: все.

Ну, трудись. И помни: кто поздно ложится, подрывает устои — под самим собой.

Крамер только вяло улыбнулся и, кажется, снова собрался рассказывать про поздние работы своей Татьяны, но Вольт не стал слушать. Пошел.

Поливанова не сказала по телефону, куда к ней прийти, а Вольт забыл уточнить. Ингрида Игоревна владеет сразу двумя кабинетами: заведующей своим отделом и замдиректора по науке. Вольт решил сначала зайти в отдел, потому что туда ближе, на седьмом этаже, а вся дирекция помещается на втором — чтобы многочисленным разноязыким гостям подниматься без лифта по широкой парадной лестнице.

При всей разнице их положений в институте, иногда у Вольта с Поливановой возникают контакты. Вот и Стефа всегда стоит рядом с ее желтым «пежо» — значит, бывают разговоры на автомобильные темы, хотя Стефа, в сущности, и не автомобиль, а паровоз, — тем не менее. Как-то, пришлось к слову, порекомендовал Поливановой машинистку, ту самую Грушеву, верхнюю соседку, переквалифицировавшуюся из искусствоведиц. Случались у них с Поливановой разговоры и об излюбленной Вольтом антропомаксимологии, довольно-таки мимолетные: то на каком-нибудь банкете, то на автостоянке, — во всяком случае, она знает, чем занимается Вольт.

Ну а сама Поливанова занимается всем сразу. То у нее выходит работа по клеточным мембранам, а следующая — о нейрогуморальной регуляции. Но всегда если не на самом переднем крае науки, то близко. Благо отдел Поливановой снабжается безо всяких препон импортной аппаратурой — не то что лаборатория Вольта, где разовые чашки Петри и те на счету. Вот и сейчас приходилось пробираться в ее кабинет через лаборантскую, заставленную огромными ящиками, среди которых блуждал, как в лабиринте, Тиша Лаврио-нов — на вид пухлый розовый мальчик, таких любят бабушки за послушание и хороший аппетит; на самом же деле — второй здесь человек, а по мелким вопросам, до которых Ингриде Игоревне снисходить некогда, — первый. Впрочем, держится он не чинясь, с половиной института на «ты». Вольта раздражает самая его фамилия — соглашательская какая-то: не Ларионов, не Лаврентьев — Лаврионов.

— Привет, Тиша! Осматриваешь приобретения?

— Да, понимаешь, везут и везут. А куда ставить?

Тиша изображал озабоченность, как бы даже недовольство обрушившимся на отдел изобилием.

— Будто вы не заказывали.

— Так ведь не откажешься, если предлагают. А то в другой раз не дадут. А теперь вот задействуй — и всё на мне. Она-то вся в высших сферах.

Как непоколебимый фаворит, Тиша позволял себе умеренное вольнодумство.

— Нам бы твои заботы… Шефиня твоя у себя?

— Да, ждет тебя. Ты не отказывайся, такие предложения — раз в жизни.

Тиша широким жестом обвел громоздящиеся ящики.

Только Вольту и не хватало советов этого пухлого самодовольного ингредиента] Едва промолчал.

Поливанова сидела перед телевизором. Но отнюдь не развлекалась: ее огромный, но совершенно плоский телевизор — японский, не иначе — был включен как терминал ЭВМ. Все предельно современно: прямо в кабинет выдаются свежайшие данные!

— Садитесь, Вольт Платоныч. Как видите, у меня тоже заканчивается эксперимент. — Не забыла его отговорку. — А то многие не помнят, что я не только администрирую, но и сама работаю в науке.

Здесь было бы удобно подхватить: «Конечно! Еще бы! Я ни на минуту не забываю!» Но Вольт никогда не произносит спровоцированных комплиментов. Он и не попытался заинтересоваться столбцами цифр на экране, а уставился вместо этого в окно, за которым открывалась панорама Малой Невки и Островов.

— Ну вот, — Поливанова наконец погасила экран, — теперь можно и побеседовать.

Она улыбнулась удовлетворенной улыбкой наработавшегося человека.

— Скажите мне совсем откровенно, Вольт… — Поливанова выдержала крошечную паузу, — Платоныч: вы удовлетворены своим положением в институте?

А можно ли с Поливановой вполне откровенно? Говорит она быстро — как и действует: только что считывала данные с дисплея, щелчок — переключилась на откровенный разговор.

Но что значит — откровенный? Раскрывать перед нею глубины души Вольт не собирался, утаивать же, что ему для настоящей работы нужна своя лаборатория, — глупо: вряд ли кто догадается предложить, если Вольт сам не попросит.

— Мне бы хотелось большего, Ингрида Игоревна. Прежде всего, мне хотелось бы признания, что я не только психолог. Вы же знаете, я развиваю идеи антропомаксимологии, вот мне бы и хотелось признания этого направления в науке. А после признания, соответственно, и отдельной лаборатории.

Во как все сказал! И коротко, и ясно, и дипломатично.

Вольт замолчал, довольный произнесенной речью.

Поливанова выразила на своем красивом моложавом лице — на самом-то деле ей за пятьдесят, а на вид не дашь и сорока — предельное сочувствие:

— Ах, Вольт Платоныч, как часто люди заблуждаются на свой счет. Да вы это знаете лучше меня, по долгу своей специальности. Вы психолог, вы очень квалифицированный психолог, а придумали себе эту максимологию.

— Не я придумал! Она существует! Давно известны удивительные человеческие способности — а вокруг них наверчено столько мистики, столько шаманства! Пора разобраться и науке!