Чтение онлайн

— Я подожду?

— Нет-нет, ты тоже со мной!

Пусть Сологуб увидит, что Вольт взял жену послушать второе отделение — лишнее доказательство уверенности в успехе.

Тот сидел весь поникший. Рано начавшие редеть локоны спутались и закрыли лоб — обычно-то его высокое чело сияет гордостью и белизной: Сологуб не совсем альбинос, но близок.

— Ну что? Нос на квинте?

— Вольт Платоныч, это конец. Я больше не концертант. Даже если сегодня вы явите очередное чудо. Я не смогу выходить под таким страхом. У меня как раз поездка по Скандинавии. А если и там? Госконцерт вас вряд ли пошлет со мной, даже если я попрошу.

— Да уж! С психологами пока что ездят только футбольные команды. Только нечего было звать меня, если это конец. Раз позвали, значит, сами знаете, что не конец… Кстати, вы ведь знакомы, а смотрите друг мимо друга. Поздоровайтесь, пожмите руки. Ничего-ничего, хоть и спазм, а пожать можете. Вот так. Что у вас во втором отделении? Надя так обрадовалась! Одевалась на бегу. Так что у вас?

— Если состоится второе отделение…

— Перестаньте, Виктор, вы отлично знаете, что состоится! Ну-ка, где ваша драгоценная кисть?.. Ладно, Надя подождет там снаружи, чтобы она видела вас только красивым и победительным.

Не в первый раз Вольт массировал эту кисть, и все равно снова удивился: такая она неожиданно крупная и сильная для этого узкоплечего молодого человека.

Заглянул встречавший Вольта толстяк.

— Ну как? Первый звонок еще нельзя давать? Публика волнуется.

— Да что вы, Савва Эрастович! — Сологуб разом покраснел. Он из тех, кто в гневе краснеет. — Только начали!

— Почему не давать? Давайте, — небрежно сказал Вольт. — И жену мою усадите, пожалуйста. Она здесь, гуляет по фойе. Я сейчас подойду, тоже сяду.

Толстяк Савва Эрастович, просияв, исчез.

Вольт разминал и массировал великолепную кисть пианиста. Конечно, не от массажа снимется спазм, а от внушения, но внушают не только слова — вот и пальцы Вольта сейчас внушают: накоротке пальцам с пальцами сговориться легче!

— Будут, конечно, у вас рецидивы, Виктор. Считайте, что вам такой крест. Патологические импульсы накапливаются-накапливаются в мозгу, а потом р-раз — и выстреливают сюда в кисть. Вот и спазм. Но можете ездить по Скандинавии уверенно; и по всем прочим городам и весям, куда зашлет вас Госконцерт. А в октябре всегда приезжайте сюда в Ленинград, понятно? И каждый октябрь будут вам выстреливать в кисть накопившиеся импульсы. Запомнили? Каждый октябрь!

Вольт резко встряхнул кисть.

— Все! Поворачивайтесь к роялю и сыграйте что-нибудь для меня персонально. Да, нас же отвлекли, вы так и не сказали, что у вас в программе.

Сологуб неуверенно поднес кисть к лицу, пошевелил пальцами.

— Да… Кажется…

— Не «кажется», а все прошло! Так что у вас? Сологуб пересел к стоявшему здесь же кабинетному роялю. Гамма, несколько арпеджио…

— Ой, спасибо! — Смешное детское «ой», — А если бы не застал дома?

— Теперь в октябре будем сговариваться заранее, и невозможны никакие «не застал». А сегодня, считайте, крупно повезло. Счастливая ваша звезда! — Такие, как Сологуб, счастливую звезду воспринимают буквально. — Так что у вас?

— Второе отделение шопеновское. В первом был Шуман… Ну вот вам персонально знаменитый Двенадцатый этюд. В программе не стоит. Да он всегда в запасе для бисов.

На звуки рояля вновь заглянул Савва Эрастович, молча показал руками: мол, грандиозно! — и убежал. Не иначе, приказать второй звонок.

Вольт смотрел на невероятную энергию и точность работы пальцев пианиста, и музыка до него почти не доходила. Удивительное человеческое совершенство — такая работа. Вот тоже максимум.

Сологуб сверху размашисто, но точно попал в последний аккорд и откинулся, отбросив традиционным вдохновенным движением локоны с высокого чела.

— Десять минут назад я в это не верил.

— Видите, все отлично. А этот этюд… Этот этюд вы, Виктор, будете играть каждый раз в октябре, после того как я сниму с вас ежегодный спазм. Всего раз в год и для меня персонально, договорились? И сегодня на бис не надо. У вас и так в запасе небось бисов на целое отделение. Значит, пока не играете Двенадцатый этюд — нет и спазма, понятно? До следующего октября.

Зачем Вольт это сказал? Просто каприз? Может быть. Но возможно, и необходимый финал сегодняшнего внушения: пусть у них с Сологубом появится свой обряд — таким натурам нужен обряд, нужно магическое табу.

— Третий звонок! — торжествующе возвестил Савва Эрастович.

В лице пианиста появилась отрешенность. Он посмотрел мимо Вольта и медленно встал. Савва Эрастович наклонился к Вольту и почти прошептал:

— Пойдемте, провожу вас к супруге.

Надя напряженно смотрела навстречу мужу с красного дивана, поставленного поперек боковой галереи и отделяющего пространство, называемое директорской ложей. Надя переживала, это ясно, что среди белых колонн Вольт здесь в потертом тренировочном костюме! На Вольта и правда снова взглянули с любопытством — как недавно в голубом фойе, но долго разглядывать и удивляться было некогда: на эстраду навстречу аплодисментам выходил Сологуб.

Он заиграл — Третью балладу, как выяснилось из подсунутой Надей программки, — и Вольт забыл о совершенстве рук. Он думал о совершенстве музыки. Об удивительном человеческом максимуме, на котором создается такая музыка. Но он никогда ни на секунду не допускал гипотезы о непознаваемости вдохновления: резервы творческих сил тоже можно будет научиться раскрывать! Эти резервы — самые нужные человечеству для непрерывного прогрессирования! В конечном итоге именно в этом цель его, Вольта Комаровского, работы. А пока звучала музыка счастливца Шопена, интуитивно нашедшего путь к собственным беспредельным силам.

Ну а бисы шли по нарастающей. Когда Сологуб в очередной раз уселся за рояль, в паузе после оборвавшихся аплодисментов кто-то успел выкрикнуть: «Двенадцатый этюд!» Вольт улыбнулся с превосходством счастливого обладателя: не будет Двенадцатого этюда!

Заходить после концерта к Сологубу Вольт не стал: там толпились поздравляющие, при них ничего внушающего не скажешь. На площадке лестницы стоял Савва Эрастович.

Еще раз, от лица дирекции! Заходите к нам, всегда будем рады!

И он поцеловал Наде ручку. При Надином росте толстяку пришлось перегибаться почти пополам.