Убежать от себя
Шрифт:
– Конечно, отец. О хоккее я уже не говорю. Твоя доктрина.
– Можешь взять и баскетбол. Сколько кружев раньше плели игроки, пока мяч шел в корзину! А теперь одна, две, от силы три передачи – и прицельный бросок! Новая атака, новое наслаждение…
Сергей перебил:
– Ты имеешь в виду зрителей?
– И зрителей тоже… А как относятся к твоим идеям ребята? Это ведь для них новые нагрузки.
– Они пока больше думают о том, как поймать госпожу удачу.
– А что за ней стоит? – вдруг раздраженно сказал Рябов.– Самая обыкновенная изнурительная работа.
– И еще – обостренное ощущение того, что делаешь. Первый год работы в сборной я ощущал себя ковбоем, скачущим навстречу опасности: время от времени необходимо вырывать кольт из холстера и делать выстрел. Иначе самому конец…
Это было сказано точно и созвучно настроению самого Рябова. Он с благодарностью посмотрел на сына. Тот понял отца. После минутной паузы – большей и не требовалось, чтобы как-то отстраниться от прошедшего разговора, – Сергей спросил:
– А ты что решил делать?
«Вот он, главный вопрос. И сколько людей сейчас хотели бы мне его задать. И скольким людям я бы хотел ответить по-разному. Но что сказать сыну? Наверно, правду…»
– Не знаю, Сережа! – Рябов развел руками. И чтобы жест этот не был расценен сыном как явное проявление растерянности, положил их на стол со стиснутыми кулаками.
22
Вызов удивил Рябова и своей срочностью, и формой, в какой был сделан: позвонили на тренировочную базу из комитета и велели явиться к заместителю председателя. Такого еще с Рябовым не случалось, чтобы вызывали и не спрашивали, а может ли он…
«Что-то в последнее время с приходом молодежи к руководству поубавилось уважительности. И не только уважительности – обычной вежливости», – ворчал про себя Рябов, поднимаясь по лестнице на третий этаж.
В любой другой раз он непременно бы заглянул сам к председателю, благо вопросов что по сборной, что по клубной команде хоть отбавляй. Но сейчас прошел мимо председательского кабинета умышленно, даже не взглянув на его дверь. Навстречу попадались люди-рослые, в разном возрасте, но одинаково крепкой породы.
«Такая публика только в нашем комитете!…-подумал с гордостью, словно все уважительно здоровавшиеся с ним – его воспитанники и именно ему обязаны своим молодцеватым видом.
Рябов на несколько минут задержался на лестничной площадке, взглянув на свой хронограф, – оставалось еще три минуты до назначенного часа, но он решил к Барину раньше времени не приходить. Рябов не помнил, где впервые услышал эту кличку, сразу напрочь и точно приклеившуюся к новому заместителю председателя, который был моложе его, Рябова, почти вдвое. Правда, Борис Александрович считал, что возраст не может служить индульгенцией: ни слишком юный, ни слишком старый. Любой человек стоит ровно столько – сколько он стоит. А это совсем не зависит от количества прожитых лет.
Рябов редко испытывал к малознакомому человеку чувство неприязни, хотя не мог пожаловаться на количество врагов. Но к Михаилу Ивановичу Баринову он сразу же, еще не видя его в глаза, но услышав кличку, проникся, мягко говоря, неуважением. И каждый раз, сколько бы ни сводили его дела с замом, антипатия – похоже, взаимная – только росла. С этим же чувством он и сегодня вошел в приемную. Секретарша – молоденькая, пухлая школьница – «И откуда откопали такую куклу?» – едва не выпрыгнув из кресла, пролепетала:
– Михаил Иванович у председателя. Велел вам подождать…
«Велел!» Интересно, сама так изволила выразиться, или действительно Барин «велел»?
Рябов протянул последнее слово по слогам, передразнивая хозяина приемной, и плюхнулся в кресло. Он достал из кармана записную книжку и начал заносить в нее кое-какие цифры, хотя особой нужды и спешки в работе не было. Мысли Бориса Александровича все время вертелись вокруг столь срочного вызова. Он ждал его, но ждал позже. Что же случилось?
Перед глазами его вновь встало розовое самодовольное лицо Баринова. Лишь однажды видел он его растерянным, потерявшим гонор и этакое пренебрежительноё отношение к собеседнику, будто Зевс-громовержец снизошел до встречи со смертным.
Это случилось месяца через два после назначения Баринова. Занятия с командой начинались в семь утра. Собственно, не со всей командой, а только с пятеркой молодых, которые, по мнению тренера, скребли хуже других. Когда они пришли в спортивный зал, перепуганный заместитель директора еще в коридоре попытался остановить:
– Борис Александрович, извините, произошла накладка. Там в теннис играет заместитель председателя… Человек новый, неудобно как-то… И потом с ним…– он, почти склонившись к уху Рябова, назвал фамилию известной в прошлом теннисной величины.
Рябов еще не думал, как поведет себя в сложившейся ситуации. Впрочем, и думать было нечего.
– У нас тренировка по расписанию. Наше время. Скажите, чтобы освободили зал…
И он решительно прошел мимо онемевшего заместителя директора – милого, вечно боявшегося всех и вся человека. Ребята, шедшие с ним, удовлетворенно хмыкнули. И странное дело – это одобрение новичков Рябову понравилось.
Когда они вышли из раздевалки в зал, теннисисты продолжали кидать мяч. Один играл настолько легко и уверенно, что Рябову, никогда не жаловавшему теннис своим вниманием, было нетрудно признать в нем потухшую теннисную звезду. Второй играл старательно. Слово «играть» относилось к нему лишь постольку, поскольку он стоял с ракеткой и невероятно грациозно вращал ею вокруг своего большого, грузного не по годам тела. Потому он брал мячи, лишь услужливо посылаемые партнером прямо на ракетку. Иногда попадал удачно, и удар получался сильный, как у мастера. Во всей фигуре нового заместителя угадывалось былое кратковременное увлечение спортом, но благотворное воздействие его на фигуру, похоже, совсем растворилось под долгим влиянием сидячего образа жизни.
Рябов пару минут постоял, давая возможность игравшим самим прервать игру и освободить зал. Борис Александрович чувствовал за своей спиной учащенное дыхание парней, разогревавшихся прыжками, и, не сдерживаясь, крикнул:
– Пожалуйста, освободите зал – у нас плановая тренировка.
Потухшая звезда тенниса ринулась к нему быстрее мяча, который срезался с его ракетки.
– Дайте доиграть сет, – сказал он громко и уже тихо: – Это Баринов играет.
– А мне все равно, кто играет. У меня тренировка.– И, повернувшись к ребятам, скомандовал: – По кругу бегом марш!