Чтение онлайн

— Ничего, успеем, — сказал вполне бодрым тоном. — Еще и постоим ночью, поспим.

— Куда успеем?

— В Москву. До начала рабочего дня. Ты ведь бывал дома у Маковецкого?

— Бывал.

— Кто там сейчас может быть? Телефон отозвался. Женский голос.

— Жена, наверное, Маша. Она что-нибудь про него говорит?

— Говорит, что не знает где он. Однако в Москве его нет, в Одессе тоже. Проверено. Дело получается загадочное.

— Будем следствию сообщать? — спросил Мурзин.

— Со следствием тоже непонятно. Почему-то забуксовало. Дело передано другому следователю. Тебя пока что больше не требуют.

— А хотели в СИЗО…

То, что не надо тотчас ехать к следователю, было для него как гора с плеч. Но всерьез подозревать Маковецкого? Это ли не гора на плечи? Зачем ему понадобилось убивать Миронова, хоть и бывшего, но все же друга. Если это был чей-то приказ, то почему он согласился?..

Стемнело. Дальний свет фар скользил над серым полотном шоссе и растворялся в пространстве, не высвечивая ничего. Встречные машины моргали фарами, требуя приглушить слепящее сияние, Мурзин двигал рычажком ближнего света, снова переходил на дальний и гнал, гнал машину, и с каждым километром все больше давало себя знать гнетущее напряжение в глазах, в груди, в спине: сказывалась нервная усталость от быстрой езды по дороге, которой не видно. А Кондратьев молчал, то ли спал, то ли ночные гонки были для него не в диковинку.

— Давай-ка постоим, — внезапно сказал он.

Мурзин с облегчением сбросил скорость, съехал на обочину.

— Еще правее, к самой канаве. И выключи свет. Сейчас нас обгонит машина. Попробуй разглядеть ее получше.

Только он это сказал, как дальний свет полоснул по стеклам. Мимо пронеслась легковушка, толкнувшись в левые дверцы порывом ветра.

— Что скажешь?

— Вроде бы «Москвич», цвет темный, непонятный, задний номер неразборчив.

— Заляпан грязью. Откуда грязь в такую сушь?

— В самом деле, откуда? Вы что-то знаете?

— Похоже, кто-то из нас кого-то очень интересует. Или мы оба. Давай-ка разворачивайся, не зажигая света, проезжай немного и сворачивай на первую же грунтовку, лучше ближе к лесу, к кустам. Заодно поспим часа два…

Разбудили Мурзина соловьиные трели. Птаха сидела, казалось, прямо на крыше автомобиля и заливалась так громко и самозабвенно, что захватывало дух. Кондратьев тоже не спал, он осторожно, чтобы не скрипнуло, опустил ветровое стекло. Повернул голову, приложил палец к губам и улыбнулся счастливо.

За стеклами была серая муть раннего рассвета. Ветки кустов плотно обнимали капот, и Мурзин досадливо подумал, что перестарался в темноте, заехал в самую гущу.

— Как поет, мерзавец! — шепотом сказал Кондратьев. — В струну вытягивается. А весь-то — с мизинец.

В открытое окно сразу навалились комары, и пришлось отмахиваться, шевелиться, хлопать себя по щекам. Соловью это не понравилось, недовольно тренькнув, он умолк. Подождал немного и зашуршал крыльями, улетел.

— Ну, поехали. Теперь я за руль.

Через несколько минут они снова мчались по шоссе, казавшемуся в рассветной мгле серой аэродромной полосой. С полчаса ехали в молчании. Потом Кондратьев резко потряс головой.

— Усну, чего доброго. Ты не молчи, говори что-нибудь. Расскажи об этом нашем курьере.

— О Сереге? Хороший мужик.

— Это я слышал. Расскажи, чего не знаю. Мысли его, интересы, пристрастия…

— Интересный человек. Любит пофилософствовать. Какие-то у него свои теории, разумеется, по его мнению, новые и, разумеется, глобальные.

И он начал излагать теорию Новикова о наследственности людей и обществ, о родовых и территориальных общинах, которой Сергей морочил ему голову до полуночи.

Кондратьев слушал не перебивая, то и дело поглядывая в зеркало заднего вида.

— Интересно? — спросил Мурзин. — Вы так задумались.

— Думы мои о знакомом гаишнике.

И он рассказал историю, типичную для российских дорог. Однажды его остановили на дороге, как ему показалось, без каких-либо оснований. Стареющий, полноватый гаишник долго рассматривал документы, которые Кондратьев подал, не вылезая из-за руля, как это принято на Западе, походил вокруг машины, подумал и объявил, что полагается штраф за пересечение сплошной линии на дороге.

— Во-он там, — сказал, неопределенно махнув рукой в пространство.

Бросив планшетку на капот, он начал выписывать квитанцию штрафа. Ручка его плохо писала, и он все время тряс ею.

— Почему бы вам не выйти из машины? — раздраженно сказал гаишник.

— Не привык. На Западе это не принято. Но если нужно…

— Ничего, сидите.

Кондратьев достал свой тонкий фломастер, протянул в окно.

— Возьмите, это лучше пишет.

— О! — восхитился гаишник, возвращая фломастер. — Пишет, как по маслу.

— Оставьте себе. Надо же вам чем-то писать.

— Спасибо. Но штраф все же полагается.

— Ну, раз полагается…

Он оплатил выписанную, отнюдь не малую сумму, не глядя сунул квитанцию в карман и уехал, сразу решив, что вскоре приедет сюда еще, специально.

В следующий раз гаишник взял штраф, не выписывая квитанции. Еще через несколько дней Кондратьев сказал, что рублей у него нет, только доллары. Гаишник взял их, не поперхнулся.

Так они познакомились…

— Вот о нем-то я и думаю. Если он на посту, то оторвемся.

— От кого? — удивился Мурзин.

— Оглянись. Сдается мне, это та же машина. Узнаешь?

Он притормозил, чтобы провериться, и синий «Москвич», тащившийся следом, тоже сбавил скорость.

— Что и следовало доказать, — удовлетворенно хмыкнул Кондратьев.

Некоторое время они ехали молча, внимательно наблюдая за «Москвичом». Затем увидели впереди стеклянную будку поста ГАИ. Кондратьев подрулил к нему, вышел. По тому, как он беседовал с толстым гаишником, Мурзин понял: им повезло.