Участок
Шрифт:
Синицына осторожно коснулась Нюры, проверила. И стала помогать ей подняться, причитая:
– В самом деле, зверство какое! Учительница называется! Я помню, она еще когда моих детей учила, измывалась над ними. Меня каждую неделю хаяла, а я старше ее, между прочим! И что вышло? Мои обои в городе, с высшим образованием, у них должности, а она кто? Как была, так и осталась! Ты, Нюра, вот что. Пиши заявление, я свидетельницей подпишусь!
Нюра согласилась, что мысль хорошая. Села с Синицыной за столиком во дворе писать заявление.
Липкина из окна увидела это, сразу поняла, в чем дело, достала тетрадь, ручку и тоже начала что-то сочинять.
Через час Шаров протянул выкупавшемуся и пришедшему в администрацию Кравцову два листка:
– Вот, участковый. Самая твоя работа. Разбирайся давай.
Кравцов взял листки. Первый начинался словами:
«Я Сущева Анна Антоновна находясь в одиноком состояние беззащиты мужа который в данный момент в отсутствие в связи с местом работы заевляю на девствие соседки Липкиной что она хотела меня убить током как курицу которую она убила утром а хотела меня изза забора который хочет разрушить самовольным методом и готова на любое убийство меня ни останавливаясь и и невзирая перед никакими беззаконными последствиеми...»
Второй начинался так:
«От Липкиной Марии Антоновны, Заслуженного Учителя
Кравцов, прочитав, улыбнулся.
– Зря смеешься, – упрекнул Андрей Ильич. – Кажется, что пустяк, но из-за пустяка такие дела могут быть!
– Это точно! – послышался голос.
В открытом окне показался Хали-Гали. Не заходя в помещение, он начал рассказывать:
– Лет тридцать назад, а то и больше, было такое дело. Два соседа, Иван и Семен. Оба как братья похожие, тяжелые такие, молчуны. Взял Иван у Семена лошадь навоз возить. Вернул хромую. Семен ладно, молчит. И молча, значит, у Ивана поросенка телегой задавил. Не нарочно. Иван тоже молчит. Зато у Семена сарай сгорел. Без свидетелей. Ладно. Через неделю у Ивана пасека огнем занялась. Хорошо. После этого у Семена корова невесть чего объелась и сдохла. Ладно. Тут же у Ивана...
– Ты короче, – сказал Шаров, хотя слушал с интересом.
– Можно и короче. Сошлись они на гулянке. Рядом их посадили, чтобы помирить. А они сидят молчком и выпивают. И тут Иван берет скамейку, людей с ее сбрасывает и скамейкой Семена по голове. Тот упал. Но поднялся. И Ивана тоже по голове, но не скамейкой, а поленом. И очень удачно ударил, прямо в темю. Иван полежал, полежал – да так и не встал. А правильно, кто первый начал, тот и виноват. Я вот тоже Дуганова угощу поленом или чем покрепче.
– Это за что?
– А за то! Плетень он на огороде нагородил! И ладно бы нагородил, но он же его пустил от старого колодца моего до дикой груши. А с этой груши я еще маленьким упал, потому что наша она была! Принимайте меры вы власть! А то я самоуправлением займусь, кроме шуток!
– Видишь, что делается? – пожаловался Шаров Кравцову. – Кто-то слух пустил, что землю будут заново разгораживать. Вот они с ума и сходят. До нехорошего может дойти. Главное – сроду у нас меж огородами не было ничего!
– А вы пустите обратный слух, но правдашный, – посоветовал Хали-Гали. – Что никто ничего заново разгораживать не будет. А кто уже нагородил – убрать!
– Убрать... Сказать-то легко... Ладно, пошли.
Они пошли разбираться. Дуганов в самом деле ладил плетень и замахнулся издали топором на пришедших:
– Я против частной собственности, но это собственность личная! Ее даже при социализме разрешали! И не лезьте поэтому! У меня невроз, Андрей Ильич, не рискуй, пожалуйста!
Пошли дальше по селу. Везде развернулось гороженье огородов, и редко где обходилось мирно, по согласию: там и сям ругались и взывали к совести, к Богу и начальству. Удивительно тихо было на меже между огородами Савичевых и Сироткиных, но там и забор был удивительным: шел с двух сторон вкось, сторонясь самого себя, а в центре вдруг делал причудливую загогулину и соединялся. Савичева и Сироткина оглядывали это чудище и не могли понять, выгодно поделена территория или нет, а мужья объяснить не могли, потому что лежали безгласные, утомленные работой и самогоном.
– Надо заразу уничтожить там, где возникла. Корень вырвать! – сказал Хали-Гали.
И они отправились к корню, то есть к забору между Сущевой и Липкиной. Липкина, кстати, успела убрать улику, то есть провода. Когда Мурзин застал ее за этим занятием, он удивился и сказал:
– Подождали бы, Мария Антоновна, пока я электричество отключу!
– А не отключено разве? Я думала: курица попалась, так и все. То-то я чувствую: щиплется!
А теперь появилась улика уже во дворе Сущевой: канистра с керосином у крыльца, и Липкина, чтобы обратить на это внимание, своим истошным криком созвала чуть ли не все село.
– Вы посмотрите, – кричала она, – что у нее у крыльца стоит! Керосин там стоит, а с утра не было! Дом она мне поджечь готовится!
– Не болтай глупостей! – отвечала Нюра. – Не тронь забор, и я твоего дома не трону!
– Все слышали?! Что ж вы молчите? Я же вас половину учила, а она буклеевская, пришлая, у них там ни у кого совести нет!
Синицына не стерпела:
– Ты, Мария Антоновна, грязью-то не поливай людей. Я тоже из буклеевских бывшая, у меня тоже, значит, совести нет?