Шрифт:
***
Гвендолин недолюбливала свою тетку Тэххи Брэмнер. Та была высохшей и плоской, как вобла, постоянно носила одно и то же черное платье с воротником под горло, застегнутое на все пуговицы, гремела деревянными бусами и, вдобавок ко всему, нешуточно увлекалась эзотерикой.
У ее сына, избалованного, непутевого мальчишки по имени Дэнни, была рогатка. Крепкая, здоровая, с толстой резинкой, любовно обструганная перочинным ножиком и отполированная уже до сального блеска. От этой рогатки страдали все окрестные коты, собаки, голуби и мыши. Иной раз тычки и подзатыльники перепадали даже Гвендолин — да что там! — она подозревала, что пакостный кузен спал и видел, как бы поприцельнее вмазать ей промеж глаз куском пластилина. В будущем месяце Дэнни должно было исполниться десять — дата до того круглая и солидная, что тетушка Тэххи собиралась раскошелиться на пневматический пистолет. В кого превращается ее «милое сокровище», она предпочитала не замечать, а Гвендолин считала выше своего достоинства ябедничать на мелюзгу. Довольно с него и молчаливого презрения.
Тетя с кузеном жили на окраине города в Крытом проезде — так называлась узкая, кривая улица, вымощенная скользким булыжником. Она уныло взбиралась на одну сторону холма, чтобы сползти с другой, то и дело вихляя. Невысокие дома здесь громоздились друг на друга, сцепляясь между собой, точно паровозы с вагонами, а кое-где даже переваливались вторыми этажами через улицу и врастали в соседей напротив, образуя арки. Угрюмые это были дома: каменные, тяжелые, холодные, провонявшие сыростью и плесенью. На некоторых балконах, правда, розовели чахлые, уже почти ампельные петунии, а кое-где у крылец обнаруживались пестрые коврики с надписью «Добро пожаловать!». Но они погоды не делали.
Каждый визит в дом Брэмнеров оборачивался для Гвендолин сущим адом. Ею овладевала тупая, дремотная скука, и приходилось прикладывать нечеловеческие усилия, чтобы не упасть лицом в салат из пресной капусты посреди ужина и не вывихнуть челюсть, выслушивая нудные теткины нравоучения. По собственной воле Гвендолин не приближалась бы к этому дому и на пушечный выстрел. Но мама часто задерживалась в больнице допоздна, не говоря уже о бесконечных ночных дежурствах, а отец месяцами пропадал в командировках.
По мнению Гвендолин, ей давно не требовалась нянька. Она подобрала бы себе увлечение по вкусу, ведь не зря существовал Интернет, и ролики, и куча всякой техники, и подруги… Однако родители не считали подобные занятия достойными их единственной дочери.
«Всемирная паутина растлевает неокрепшую детскую психику», — заявляла мама, выдергивая вилку из розетки: «А катаясь на роликах легко убиться. Вот угодишь под машину — вспомнишь мои слова!»
Что же касается подруг, то они были даже похуже Интернета. Молли Фастгут, например, неодобрительно высказывалась об ужесточенных требованиях к школьной форме и вызывающе укорачивала каждую новую юбку. Кирстен Джонс однажды попалась отцу с сигаретой в руке, и ее мигом исключили из списка тех, с кем Гвендолин было безопасно общаться. А Джастин О'Коннор впал в немилость из-за «чересчур смазливого личика». Одобренные родителями кандидаты в друзья стаивали с горизонта один за другим, и в конце концов в списке осталась лишь дурацкая воображала Нэн Фелпс, первая умница и раскрасавица в классе. Но с ней дружить Гвендолин сама наотрез отказывалась: разве приятно волочиться за той, кто и лицом, и фигурой, и умом (и раздутым самомнением!) превосходит тебя в сотню раз? Нетушки.
Впрочем, мама благоволила ещё к Бобби Виглеру — рыжей прыщавой оглобле в очках с пудовыми линзами. Он, видите ли, хорошо учился и мог бы подтянуть Гвендолин по химии и физике. Бобби, к слову, был вовсе и не против подружиться, только он всякий раз так чудовищно потел от волнения, что Гвендолин скорее провалилась бы сквозь землю, чем села с ним рядом зубрить формулы.
В общем, родители проявляли вопиющее непонимание и никак не желали признавать у подросшей дочери право выбора и свободной воли.
— Праздное шатание по улицам до добра не доводит, — часто повторяла мама, набирая в телефоне номер тети Тэххи, которая приходилась ей свояченицей. — Наступит время, и ты мне ещё спасибо скажешь, милая. Не забудь взять с собой учебники и смену белья, утром поедешь в школу прямо от тетушки.
Так Гвендолин раз за разом и оказывалась в Крытом проезде.
По правде сказать, помимо препротивного братца и смертельной скуки, имелись и другие причины, по которым торчать у Брэмнеров было тошно. Только рассказать о них Гвендолин не отважилась бы ни Молли Фастгут, ни Кирстен Джонс, ни тем более маме.
Дело в том, что в мрачном, сыром доме с пауками, мышами и тараканами ей часто делалось не по себе. Что-то зловещее, утробно-натужное таилось и слышалось в темной пустоте коридоров и комнат.
Однажды в детстве, лет, кажется, в шесть, Гвендолин ошиблась дверью и вместо гостиной заглянула в чулан. Там, в затхлой глубине, на вешалке среди отсыревших пальто и заплесневелых плащей болтался мертвец. Настоящий зеленый мертвец с распухшим языком, свесившимся с почерневших губ! Глядя на него, Гвендолин визжала, наверное, целую вечность, прежде чем прибежала мама и оттащила ее от злополучного чулана. А мертвец все пялился из темноты, и Гвендолин вдруг с ужасом поняла, что это покойный дядя Джеймс! Так значит, ее тетка — настоящая ведьма! Она сжила со свету собственного мужа и спрятала труп в чулане для каких-то гнусных опытов!
Тетушка Тэххи ужасно переполошилась и раскудахталась, как старая клуша. Еще бы! Ее тайна выплыла наружу!..
Однако вместе с мамой они извлекли из пыльной утробы чулана огромную тряпичную куклу, и впрямь одетую в старый костюм дяди Джемса. Кукла воплощала собой апофеоз уродства, и у нее действительно был язык, не умещавшийся в криво пошитом рту. Для чего тетушка хранила в чулане такое чудище, осталось загадкой. Поначалу Гвендолин была уверена, будто ее тетка — все-таки могущественная ведьма, и превращение покойника в куклу ей удалось провернуть при помощи колдовства. Поэтому Гвендолин исправно закатывала истерики при всяком намеке на поездку к Брэмнерам.
Но со временем она успокоилась и взяла себя в руки. Кто-то ведь должен был вывести тетушку на чистую воду? Гвендолин развернула масштабную операцию по разыскиванию улик и компромата: облазила все углы, побывала в дядюшкином кабинете и теткиной спальне (ох и скучища там оказалась!) и даже отважилась снова сунуться в чулан. Но дверь предусмотрительно заперли. А когда тетушка застукала племянницу за попыткой пробраться в погреб, Гвендолин крепко влетело от мамы, которая постаралась уж наверняка выбить дурь из ее головы.
На том история со скелетом в шкафу и закончилась. Поведение Гвендолин списали на детскую впечатлительность (хотя пару раз до нее долетало недовольное ворчание тетки по поводу «дурного воспитания» и «несносного характера»). И все же тот ужас накрепко въелся в память.
И ожил уже гораздо позже, когда Гвендолин исполнилось двенадцать.
Тетушка Тэххи вдруг открыто ударилась в мистику, эзотерику и прочую гороскопно-энергетическую ересь. Жуткий дом постепенно зарос паутиной и наполнился сомнительной ведьминской атрибутикой: хрустальными шарами и картами Таро, коробками рун и стопками книг по астрологии, спиритическими досками и пучками вонючих парафиновых свечей всех расцветок и размеров. На каминной полке в гостиной поселилось чучело летучей мыши, морщинистое и скрюченное, похожее на кучку обугленных спичек. А на окнах повисли парчовые портьеры — только этих пылесборников для пущего антуража и не доставало!