Чтение онлайн

— Ну не с женщинами же! — тут же встрял кто-то сбоку.

Класс засмеялся. Странно. Я воспринимаю как норму то, что было у меня. А я ни о чем таком даже не слышала в пятнадцать лет. Хотя об однополой любви знали древние греки. Любили мальчиков. Знало это и мрачное христианское средневековье. Знало, прятало, мучилось грехами неизбывными… У нас же — у моего поколения — всего этого как будто и не было. Как будто? Или не было на самом деле? Думаю, что моим родителям и дедушкам-бабушкам было просто не до того. Извращения возникают от сытости, от пресыщенности, от слишком хорошей жизни. От пустоты абсолютного благополучия, которое дается просто так (монастырские грехи оставим за скобкой).

— Я хотела бы проверить уровень вашей грамотности на небольшом диктанте.

Я стала диктовать отрывок из Горького, краем глаза отмечая, что несколько мальчиков вообще не прикоснулись к ручкам.

— Вы не будете писать диктант? — спросила я их.

— Тамарин, — вместо ответа представился один из них, на вид симпатичный и нормальный мальчик. — Я писать не умею.

Я внимательно посмотрела на мальчика.

— Я не умею писать, — повторил он. — Я пишу только на клавиатуре. А компьютер будет автоматически проверять ошибки. Это будет нечестно по отношению к остальным.

— Отключи проверку…

— Не-е, все равно не то!

— А… — слегка растерялась я. — Как же ты по другим предметам? По математике?

— Один ноль! — засмеялся мальчик, и они со своим соседом хлопнули друг другу по ладоням. — Я же сказал — поверит!

— Ясно. — Я посмотрела на класс.

Не могу сказать, что все сейчас смеялись надо мной. Некоторым было всё равно. А даже если бы и все. Я улыбнулась.

— Да, я правда испугалась, что ты не умеешь писать. Маугли или что-то в этом роде. Я видела одного шведского мальчика. Его усыновили в одиннадцать лет. До этого жил где придется. Он не умеет писать, читать, а главное, толком говорить. Писать-то можно научиться и в двадцать пять лет. Помните фильм «Служили два товарища»?

— С Николасом Кейджем? — спросила все та же старательно накрашенная Семенова, которая просила обсудить на уроке «Лолиту».

— Нет, — ответила я, стараясь сохранять спокойствие взрослого человека, не попадать постоянно в ловушки, которые мне выставляют эти дети. — С Высоцким, Янковским и Роланом Быковым.

— Вы сейчас с кем разговариваете? — спросил меня совершенно по-домашнему Тамарин.

— Я знаю этот анекдот, — кивнула я. — Очень актуально, кстати. Подходит дебил к своему отцу и спрашивает…

— Не надо! — махнул рукой Тамарин. — Я понял! Просто мы таких артистов не знаем, понимаете? Вы остались там, а мы пришли сюда, где их уже нет. Другой мир. И мы другие.

— Здорово! — искренне восхитилась я. — У тебя по литературе пятерка?

— У меня по литературе тройка, и мне больше не надо. Я — компьютерный гений.

— Точно? — Я посмотрела на реакцию одноклассников. Не могу сказать, что все были сильно заинтересованы нашим разговором.

Неправильно. Я все делаю неправильно. Ну а как надо? Ведь они чего-то хотят от меня. Они, пусть таким образом, варварским, грубым, вызывают меня на общение… Только я все время оказываюсь в дурах, получается.

— Ты что, не знаешь Высоцкого? — все-таки решила, хотя бы для себя, уточнить я. Ведь я должна понять степень их одичания.

— Археологией не интересуюсь! — совершенно беззлобно ответил мне Тамарин.

— Ау, народ! — Я оглядела класс. — Кто знает Высоцкого? Отзовитесь!

— «Если вы не отзоветесь, мы напишем в Спортлото!» — продекламировал кто-то у окна. Кажется, тот самый красивый мальчик, с которым заигрывала Семенова с трехцветными тенями на еще детских глазах.

— Вот, — подытожила я. — Значит, у этого класса есть надежда. Пишем. Кто умеет — пишет, кто не умеет — ставит крестик. И получает не тройку, а кол.

— В смысле? — вскинулся Тамарин. — Меня устроит тройка.

— А меня — кол. Диспут окончен.

— Такой оценки нет! И потом, вам для вашей зарплаты нужно, чтобы в классе было как можно больше хорошистов! Так что вас моя тройка не должна устраивать! Вы должны меня уговаривать: «Димочка, ну напиши на четверку, постарайся!»

— Сейчас. Подожди! — кивнула я Тамарину. Я уже третий или четвертый раз слышала, как негромко, но настойчиво гудит телефон в режиме «вибрации» у меня в портфеле.

Я достала телефон. Пять пропущенных звонков. Три сообщения. Все от Настьки. Последнее: «Мам! скорей иди ты где?», так… Первое: «Мам никитосу разбилиголову и сломали руку одну и можетбыть две». Я глубоко вдохнула-выдохнула.

— Как тебя зовут? — спросила я рыжую девочку с правильным, хорошим лицом, которая подавала голос в самом начале урока.

— Вероника.

— Иди сюда. Вот текст, диктуй первый абзац. Мне нужно позвонить.

— Учитель на уроках не имеет права пользоваться телефоном в своих личных интересах, — лениво, но громко заметил Тамарин.

Кто-то из девочек захихикал. Наверно, он пользуется у них успехом, но мне было сейчас совершенно не до него.

— Я в общественных интересах, не переживай, Тамарин. Звоню в Нобелевский комитет.

— Причина какая?

— Сообщить о тебе. Они же еще не знают, что ты есть на свете. Премию неверно распределят.

Тамарин продолжал что-то бубнить, наверно, не очень удачное, потому что бубнил негромко, неразборчиво. Вероника начала читать текст диктанта, слегка спотыкаясь на букве «р», а я, не до конца прикрыв за собой дверь, вышла в коридор.

Я набрала номер учительницы Никитоса и Настьки, Юлии Игоревны. Она никак не отвечала. Я звонила снова и снова. Но телефон молчал. В классе тем временем стал все громче слышен голос Тамарина, раздался чей-то смех. Я взглянула на часы — до конца урока больше получаса. Никитосу сломали руку или даже две. И разбили голову. Это очень больно. Ему нужна я. Мне совершенно не нужен Тамарин и восьмой «В», независимо от того, знают они про Высоцкого или нет. Все это стремительно пронеслось у меня в голове. Сердце уже стучало как будто где-то отдельно от меня. Как бедный загнанный зверек перебирает лапками, когда ему уже некуда бежать, когда его поймали и сейчас перережут горло. А он все пытается убежать. И лапками, лапками, беспомощными, быстрыми, отчаянно скребет в воздухе…