Чтение онлайн

– Пустое, Федор. Воевода наш у Шуйского в дружках ходит. Не станет он мужиков сыскивать.

– Да как сие можно?! Вотчиной-то собча владеем. Нас зорят, а тебя то не заботит.

– Заботит, Федор, но с Шуйскими нам не тягаться.

– Да хоть бы пожилое24 вернули. Чай, мы им и на двор, и на лошаденку давали. То же деньги!

– И денег не вернуть, Федор.

– Верну!
– кипятился Федор Иванович.
– Царю отпишу. Царь взыщет, найдет управу.

Всю дорогу до вотчины, на чем свет костерил князей Шуйских, да и братцу выдавал изрядно:

«Тихоня, книжник! Как вотчиной управлять да за род постоять - дела нет. А как оброк с мужика тянуть - пополам. Тут уж своё возьмет, до полушки выколотит».

Был Федор Иванович низкоросл, чернокудр и кривоглаз; всегда торопок и непоседлив, кичлив и заносчив. О себе в воеводской избе похвалялся:

– Род наш не из последних. Прадед мой, Иван Годун, при великом князе служил. В роду же нашем - Сабуровы да Вельяминовы. Всей Руси ведомы. И Годуны и сродники мои в боярах сидели.

А костромские бояре хихикали:

– Энто, какие Годуны? Те, что ныне тараканьей вотчинкой кормятся? Было, да былью поросло. Годунам ныне ни чинов, ни воеводства. Тебе ль перед нами чваниться, Федька Кривой.

Федор вскакивал с лавки, лез в свару. Обидно! И за оскудение рода, и за прозвище.

Дмитрий охолаживал:

– Остынь, Федор. Чего уж теперь? Кулаками боярам не докажешь, сиди смирно.

Но Федор мало внимал словам брата: стоило ему появиться в Воеводской избе - и новая заваруха. Дерзил, гремел посохом.

А бояре хихикали…

Влетел в покои злой и негодующий, тотчас позвал тиуна.

– Всё ли по-доброму, Егорий? Мужики не воруют?

– Покуда Бог милостив, батюшка. Беглых нет, поутру все были.

– С издельем25 ли?

– С издельем, батюшка. Одни - коробья да лапти плетут, други - навоз возят. Тут пока урядливо, да вот в хоромах не всё ладно.

– Холопи задурили?
– повысил голос Федор Иванович.

– Холопи смирны, батюшка… С чадом твои беда приключилась.

– Беда?!
– всполошился Годунов. В сыне своем души не чаял: единственный наследник и продолжатель рода.

Оттолкнул тиуна, кинулся в горницу Бориски; тот лежал на лавке, а подле суетилась старая мамка с примочками. Лицо Бориски в кровоподтеках, губы распухли, в темных глазах слезы.

У Федора Ивановича отлегло от сердца: жив наследник!

– Кто ж тебя, чадо?

– Мужик Исайка, - всхлипнул Бориска.
– На санях меня вез, да худо тройкой правил.

– Лиходей мужик, едва не загубил дитятко, - запричитала мамка.
– На дерева, чу, выкинул, нечестивец! Кабы на свята Богородица, смертушку бы принял родимый.

– Егорий!
– загромыхал Федор Иванович.
– Бери холопей и волоки Исайку.

Вскоре молодой мужик предстал перед Годуновым. Левый глаз Федора налился кровью, веко подергивалось.

– Ты што, душегуб, содеял? Сына мово надумал извести?

– Нет на мне вины, батюшка. Чаял, покатать по-доброму, да кони оплошали.

– Хитришь, сучий сын!
– бушевал Годунов.
– Холопи, на козлы смерда!

Набежали дворовые, содрали с Илейки дерюжный кафтан и рубаху, привязали сыромятными ремнями к козлам. Один из холопов взялся за кнут.

А-а раз! А-а два-а!
– взмахивал рукой Годунов.

Бориска стоял на крыльце и чуть слышно покрикивал:

– Так его, так его, смерда!

* * *

На самое Благовещение26 в хоромах было скорбно: Федор Иванович крепко занемог, да так, что больше и не поднялся. Не помогли ни молитвы, ни пользительные27 травы, ни старец, привезенный из дальнего скита. Умер Федор Годунов.

Дмитрий Иванович тотчас после похорон, позвал к себе Бориску да трехлетнюю племянницу Иринушку и молвил:

– Матушка ваша еще позалетось преставилась, батюшка ныне скончался. Сироты вы.

Брат и сестрица заплакали, а Дмитрий Иванович продолжал:

– Но Бог вас не оставит. Отныне жить будете в моих хоромах. Стану вам и за отца, и за мать. Слюбно ли, чада?

– Слюбно, дядюшка, - шмыгнул носом Бориска.

Старая мамка подвела обоих к Годунову.

– Кланяйтесь кормильцу и благодетелю нашему Дмитрию Иванычу. Во всем ему повинуйтесь и чтите, как Бога.

Борис и Ириньица поклонились в ноги.

Хоромы дяди были куда меньше отцовых: две избы на подклетах да две белые горницы со светелкой, связанных переходами и сенями; зато и на дворе, и в сенях, и в покоях всегда было тихо и благочинно.

Дмитрий, в отличие от Федора, не любил суеты и шума; не по нраву ему были ни кулачные бои, ни медвежьи травли, ни скоморошьи потехи. Жил неприметно и скромно, сторонясь костромских бояр и приказных дьяков.