Углич. Роман-хроника
Шрифт:
– Разобьем!
– Смерть Бельскому!
– Смерть погубителям!
Во дворце переполошились. Народ поднялся! В Китай-городе начали громить боярские усадьбы. Земцы послали на стены голосистых бирючей56, те прокричали:
– Уймись, народ московский! Бояре хотят слово молвить!
Трое знатных бояр поднялись на стену Фроловской башни.
– Великий государь и царь Федор Иванович просит народ разойтись. Ступайте по домам, православные!
Чернь же не послушалась:
– Не пойдем по домам!
– На плаху Бельского!
– На плаху!
Бояре помышляли еще что-то молвить, но их голоса потонули в негодующем реве восставших.
Бояре сошли вниз и поехали к дворцу.
Неистовые, воинственные крики народа стали слышны даже в покоях Федора. У царя и вовсе ноги подкосились, и он едва не рухнал на пол, если бы его вовремя не подхватил постельничий.
– Страшно мне, - утирая кулаком слезы, произнес царь и встал на колени перед образами, начав усердно молиться.
В опочивальню явились посланники Федора. У царя еще сильнее полились слезы из глаз: он не хотел начинать своё царствование кровопролитием, и ему, было, очень жаль своего опекуна Бельского.
– У нас безвыходное положение, государь. Если мы не отдадим Белсьского, то буйная чернь разобьет ворота и хлынет в Кремль. Сие кончится страшным бедствием, - молвил князь Мстиславский.
– Простите, бояре, но выход есть. Надо выслать Бельского из Москвы и народ утихомирится, - подала свой голос всегда спокойная и уравновешенная супруга Федора, Ирина.
– Истинно, Иринушка. Умница ты моя, - обрадовался предложению жены Федор. Он безмерно любил свою ласковую и нежную супругу, и во всем ей доверялся.
А тем временем Богдан Бельский, устрашенный злобой народа, кинулся спасать свою жизнь во дворец царя, где и услышал «боярский приговор», кой огласил Никита Романович:
– Моли Бога, Богдан Яковлевич, чтобы народ оставил тебя в покое. Надлежит тебе спешно уехать в Нижний Новгород. Там перед Великим постом воевода скончался, вот и заступишь на его место. О том мы народу и изъявим.
Удрученный Бельский стал чернее тучи. Все его честолюбивые мечты рухнули в одночасье.
Бояре вновь вышли к народу и изъявили «волю царя Федора». Народ воскликнул: «Да здравствует царь!» и мирно разошелся по домам.
Г л а в а 10
КОЗНИ БОРИСА
После ссылки Богдана Бельского на душе Бориса Годунова по-прежнему было неспокойно.
Бельский в опале, но подле трона остались Шуйский, Мстиславский да Никита Романович Юрьев. Дядя царя благоволит к нему, Борису, но его одолевают хвори. Всё чаще и чаще он думает о загробном царстве. И о молодых сыновьях своих неустанно печется:
«Вверяю тебе детей своих, Борис Федорыч. Оберегай их от недругов, наставляй к доброму житью и люби, как отец. За то воздастся тебе от Бога».
Клятву дал, целовал крест:
«Сберегу и взлелею сынов твоих, Никита Романович, до смертного одра не оставлю».
Боярин прослезился, облобызал.
«Верю тебе, Борис Федорыч. Умру спокойно».
В большом недуге Никита Романович, долго не протянет. Хоть и жаль, но с его кончиной царевых опекунов поубавится. Останутся Иван Шуйский да Иван Мстиславский. Рюрикович да Гедеминович! Нет могущественней родов боярских. Этих здоровьем Бог не обидел, в силе высокородцы. А за ними всё боярство. Тяжко попечителей оттеснить от трона, зело тяжко! Время нужно, а покуда надлежит с обоими ужиться. Усыпить, ублажить бояр, сладким пирогом рот заткнуть.
И не день, и не два думал Борис Федорович, как боярство к себе притянуть, а потом пошел к Ирине. После продолжительной беседы, оба направились к царю.
– Государь, - начал Годунов, - привели меня к тебе дела державные.
Царь протяжно вздохнул: страсть не любил «дела державные!» Был он скудоросл, опухл, с ястребиным носом; по землистому, одутловатому лицу как всегда блуждала кроткая безжизненная улыбка; говорил Федор Иванович тихо и ласково, ходил нервной старческой походкой; руки его тряслись, спина горбилась, глаза слезились.
Годунову невольно вспомнились слова Ивана Катырева-Ростовского, высказанные им о царе в присутствии бояр: «Благоюродив. Ни о чем попечения не имеет, токмо о душевном спасении».
«Прав Катырев. Федору не на престоле сидеть, а в келье иноческой», - усмехнулся про себя Борис Федорович и продолжал:
– Русь устала от войн, боярских раздоров и злых судей. Покойный батюшка твой, государь Иван Васильевич, посадил в города и уезды своих воевод и наместников. Но люди те с бывшего Опричного двора, правят и судят неправедно. Кругом лихоимцы и вымогатели. Народ недовольствует.
– Так что делать-то, Борис Федорыч? Как к тишине и покою призвать?
– вопросил Федор Иванович.
– Твоими указами, государь. Полагаю, надлежало бы сместить по всей Руси неправедных воевод и судей. На их же место послать людей бескорыстных и честных, дабы всякое зло пресечь и народ успокоить. А чтоб без поборов было чем кормиться, увеличить тем людям поместья и жалованье. Будет ли на то твоя воля, государь?
– То дело богоугодное. Пиши указ моим царевым именем… Всё ли у тебя Борис Федорыч? Пора мне в палату крестовую, - устало молвил Федор Иванович.