Углич. Роман-хроника
Шрифт:
Андрейка сам слышал, как горячо спорили его друг Богдаша и объезжий человек:
– Ты почто, Богдашка, Углич зажечь задумал? Чего искры огневые по ветру пускаешь?
– Как же мне без искры работать?
– недоумевал Богдашка, стирая фартуком со лба струящийся пот и в сердцах швырял в дальний угол многопудовую полосу железа.
Для кузниц и других мастерских по металлу, оружейных, бронных, медеплавильных, существовали свои правила противопожарной охраны. Но нелегко было соблюдать их мастеровым людям, а более всего в кузницах с примитивным оборудованием. Поэтому часто можно было слышать перебранку какого-нибудь представителя властей с кузнецами, коих бранили за то, что они и с огнем небрежны и улицу загромождают своим железным хламом. Подле них без конца останавливаются подводы, чтобы подковать лошадей, и мешают проезду. От их железного лязгания и звона «житья нет» поселившемуся поблизости начальному человеку. Но все эти перебранки только добавляли шуму на Кузнечной улице…
Богдашка Неведров был всего на два года старше Андрейки, но покойный отец оставил после себя опытного мастера, чьи шандалы и паникадила появились не только в княжеском дворце Нагих, но и в хоромах и каменных палатах московских бояр.
Богдашка, в отличие от Андрейки, был женат. За полгода до смерти отец сосватал ему посадскую дочку Настену, чья многодетная семья промышляла всё тем же шандальным делом. Было между дружками и другое отличие. Богдашка - весельчак и говорун, каких белый свет не видывал. Вертит языком, что корова хвостом. Чтобы умелец не делал, рот его не закрывался: всё с шуточкой да прибауточкой.
– Ну и брехать же ты, - как-то сказал ему Андрейка.
– А чего? Брехать - не цепом махать: спина не болит.
– Да ну тебя, - рассмеялся Андрейка.
Вот к этому-то балагуру и явился печной умелец. Тот в это время постукивал небольшим ручником по какой-то медной заготовке и выговаривал подручному:
– Эк, размечтался, Парамошка. Плюнь! В одну руку всего не загребешь, и сам себя подмышку не подхватишь… Будь здоров, Андрюха. Не чаял тебя седни видеть, а ты, чу, на рысях прикатил. Свои ножки, что дорожки, встал да поехал. Рад тебе, друже!
Богдашка любил гончара: за его честность и открытость, за спокойный уравновешенный нрав и золотые руки.
– Какая нужда привела, друже? Айда в избу. У меня Настена ныне пирогов с маком напекла.
– Спасибо, Богдаша, но хочу потолковать с глазу на глаз.
– Как прикажешь. Осторожного коня и зверь не берет. Пойдем-ка в садок под яблоньку.
В Угличе у каждого ремесленного человека был не только огородец, но и небольшой в нем сад из яблоней, вишен, смородины, малины и крыжовника. Сад обычно разводился вокруг изгороди, чтобы побольше оставить места под лук, чеснок, свеклу, морковь и репу.
– Чего-то глаза у тебя невеселые, друже. Кручина не только иссушит в лучину, но и сердце гложет.
– Гложет, - признался Андрейка и, слегка помолчав, перешел к делу:
– Уж очень понравилась мне златошвейка Полинка. И впрямь сохну.
– Эта, кою приказчик к себе прибрал?
Углич - не Москва и не Господин Великий Новгород. Здесь едва ли не каждого человека в лицо знают, а любая новость распространяется в тот же день.
– Ту самую.
– И о чем речь? Пусть отец засылает сватов - и дело с концом. Она златошвейка из простолюдинок, а ты хоть тоже из черни, но ныне сын известного на весь Углич гончара. Да, почитай, и сам добрый мастер. Чем не пара?
– Но Полинку приказчик даже царице Марии не отдал. Куда уж мне.
– И ты нос повесил? Мария хоть и царица, но баба в золотой клетке. Всеми делами заправляет князь Михайла Нагой. Ударь ему челом. Князь, чу, справедлив, народом не гнушается. Мыслю, дело твое выгорит.
Лицо Андрейки заметно оживилось.
– Непременно поговорю с батей. Жаль, Нагой куда-то запропастился.
– А чего ему во дворце сидеть? Докука! Он - князь непоседливый. То с ловчими по полям за зайцами гоняется, то медведей в берлогах травит, то соколиной потехой тешится. Неугомонный! Но ты жди, друже. Как мужики за соху возьмутся, Михайла во дворец вернется. Не зевай.
– Не прозеваю, Богдаша… Но тут, видишь ли, дело какое… Батя сказывал, что по Угличу недобрый слушок о Полинке идет. Но какой? Ничего толком не сказывал.
– Чепуха сей слушок. Князя Нагого у Русина Ракова минувшей зимой видели. Эка невидаль. У князя и приказчика дел по городу невпроворот. А у людишек язык без костей, вот и мелют всякий вздор. Выше голову, друже!
– А мне Полинку увидеть не терпится, - вновь, покраснев как рак, произнес Андрейка.
– Хоть бы одним глазком глянуть. Ране-то зрел ее в храме, а ныне она в церковь не ходит.
– И на то есть причина. В хоромах приказчика крестовая комната имеется. Вот и молится в ней твоя Полинка. Русин Егорыч человек усторожливый. Боится, как бы златошвейку дворцовые люди не выкрали.
– А что, если в светелку дивный шандал изготовить? Вместе бы и вручили.
– Да ты голова, друже!
– загорелся Богдашка.
– Скоро пресвятая Троица, а у меня новый шандал, почитай, готов. Еще денька четыре повожусь, и будет дивным. Приказчик на подарки солощь. Авось нам и повезет. Самой-де златошвейке надумали вручить. Как от мастеров - мастерице. Впустит!
– Дай Бог.
Андрейка ушел от медника умиротворенным. Скорее бы Богдаша свой шандал доделал.
Г л а в а 19
ПОДАРОК
И вот наступила Пятидесятница - День Святой Троицы. В великий праздник, как и в другие праздники, в Угличе никто не работал. Упаси Бог взяться за какое-нибудь дело!
Как-то князь Михайла Нагой проезжал в Светлое Воскресение по Спасской улице, что раскинулась неподалеку от Успенской площади, и вдруг увидел с коня, что за тыном боярина Ивана Борисовича Тучкова четверо дворовых колют топорами березовые плахи. Нагой осерчал и крикнул через тын, дабы к нему позвали боярина.