Чтение онлайн

– Слыхом не слыхивал ни о каком таком кодексе, – заметил Доминик. – Очевидно, вы просто насмотрелись гангстерских кинофильмов или начитались бульварных романчиков. Однако окажись на моем месте Флибустьер, он обязательно спросил бы вас: а каковы гарантии, что наша беседа не протоколируется федералами?

– Я могу предоставить вам доступ к настройкам симулайфа. Изучив их, любой креатор убедился бы, что наша с вами встреча проходит в строго конфиденциальной обстановке и не записывается на мнемонакопители, – сказал Платт. – Но вы ведь все равно не разбираетесь в таких тонкостях, а стало быть, вам или придется поверить мне на слово или… хм… не поверить и отключиться от Терра Олимпия. Как я поступлю в последнем случае, вы осведомлены. Вот такой незамысловатый расклад: вы соглашаетесь на мои условия, и я клянусь, что никто, кроме меня, не узнает о нашем договоре, либо не соглашаетесь и гарантированно подставляете под удар семью Сальвини… В каком из двух случаев вы действуете ей во благо, решайте сами.

– Что ж, раз вас так сильно интересуют воспоминания Игнасио Маранцано, я могу предоставить вам… некоторые из них… – У Аглиотти бывали в жизни дилеммы и посложнее, но на такой провокационный шаг он шел впервые. Верность семье и благо семьи… Сроду не подумал бы Тремито, что эти прежде неразрывные для него понятия однажды войдут в конфликт друг с другом. Доминика поставили перед противоречивым выбором, но он был уже далеко не молод, чтобы не определить разницу между предложенными вариантами. Что стоила верность Аглиотти традициям, если из-за его упрямства члены его семьи подвергнутся новым преследованиям со стороны ФБР? Что стоила жизнь Тремито, поступившегося принципами и согласившегося сотрудничать с креатором, в сравнении с благополучием осиротевшей семьи Сальвини? Выводы были столь очевидны, что их даже не требовалось класть на чаши весов, чтобы определить, какой из них ценнее. Всю жизнь Доминик только и делал, что выбирал из двух зол, и сейчас, если отринуть эмоции и оставить голые факты, ему предстояло совершить то же самое.

– Я рад, что мы с вами достигли взаимопонимания, – довольно кивнул мусорщик. – Однако хочу сразу предупредить об одном немаловажном нюансе. Я настроил симулайф таким образом, что он будет воплощать в действительность только подлинные воспоминания. Поэтому даже не пробуйте выдать за них сфабрикованные на ходу фантазии – этот номер у вас однозначно не пройдет.

– Откуда вы знаете? – усомнился сицилиец. – Может быть, у меня, как и у вас, тоже очень богатое воображение. Ведь я никогда не проходил креаторские тесты.

– Насколько бурной ни являлась бы ваша или моя фантазия, – пояснил креатор, – ей никогда не сравниться с воспоминаниями о пережитых нами наяву событиях. Уж поверьте мне как большому специалисту в этой области. Быстророжденные фантазии – они все равно что кольца сигаретного дыма, которые сохраняют форму лишь до тех пор, пока их не развеет ветер или чья-нибудь рука; красивые, но очень эфемерные. Другое дело – воспоминания. Следуя «сигаретной» концепции, я сравнил бы их со шрамом от ожога или табачным шлаком, что накапливается в легких курильщика. Яркие воспоминания становятся со временем неотъемлемой частью вашего сознания, и для хорошего креатора не составит труда воплотить их в М-эфирной форме. Они не улетучиваются и не становятся бесформенными, как скоропреходящие фантазии, так что ментальная проекция на основе ваших мемуаров получится как никогда четкой. По этому принципу Терра Олимпия и будет отделять в потоке вашего сознания зерна истины от плевел вымысла, если вы вдруг надумаете водить меня за нос, подсовывая сказку вместо правдивых свидетельств.

– Да вы меня прямо-таки на детекторе лжи собираетесь испытывать!

– Совершенно верно. Причем на самом безупречном в мире детекторе, прошу отметить. В свое время я втайне от «Терры» продал патент на эту М-эфирную технологию «Ми-6», и теперь все права на ее использование принадлежат исключительно британской контрразведке. По крайней мере, насколько мне известно, другие такие детекторы лжи в мире официально пока не применяются.

– Отрадно это слышать… А теперь, мистер Платт, раз уж мы с вами заключили это странное соглашение, я должен попросить вас об одной маленькой услуге.

– Просите, синьор Аглиотти. Если, конечно, выполнение вашей просьбы окажется мне под силу.

– Полагаю, это не станет для вас в тягость. Те трэш-диггеры, за которыми мы охотимся… При их поимке возникли кое-какие затруднения, и я беспокоюсь, что без меня мои люди не справятся с поставленной задачей. Сделайте так, чтобы, когда наш с вами сеанс ностальгических воспоминаний закончится, нужная мне девчонка уже дожидалась меня в Поднебесной. За это одолжение я постараюсь припомнить в качестве бонуса пару-тройку действительно уникальных случаев из моей биографии, которые, думаю, придутся вам по душе.

– Договорились, синьор Аглиотти, – без колебаний согласился креатор. – Я немедленно отдам приказ Людвигу, чтобы он разыскал вашу клиентку. Только учтите, что сейчас в том районе Утиль-конвейера свирепствует наводнение. Поэтому велика вероятность, что девчонка и ваши люди уже утонули и их унесло в Черную Дыру.

– За моих людей не поручусь, но эта тварь и ее дружок наверняка еще живы, – холодно процедил Доминик. – Можете не сомневаться: такие ублюдки выплывут даже из жерла кипящего вулкана, а наводнение переживут и подавно. Уж поверьте чутью Игнасио Маранцано…

Затащивший меня в башню громила-сицилиец не солгал: лучше бы я действительно получил от него пулю в лоб и покончил раз и навсегда со всеми своими проблемами, чем остался в живых. Но я предпочел составить компанию Викки и потому отдувался сейчас на пару с ней и за ее грехи, и за собственный необдуманный выбор. Причем – вот ведь несправедливость! – мне досталось на орехи даже больше, чем виновнице этого грандиозного переполоха.

В полузатопленной башне, которую мы, поддавшись на вражескую уловку, посчитали пустой, нас поджидали трое: уже упомянутый мной медведеобразный крепыш, его приятель – пижонистый макаронник с растрепанной длинной шевелюрой, – и – надо же так случиться! – Демиург собственной персоной. Причем последний радовался нашей поимке сильнее всех. Когда громила прострелил мне колени, Ньюмен впал в бурный восторг и станцевал на башенных ступенях неуклюжую джигу, сопровождая ее противным взвизгиванием, больше похожим на тявканье тюленя, чем на победные крики. В отличие от Грега сицилийцы вели себя гораздо сдержаннее и ограничились обычной злорадной бранью. Эти двое были достаточно взрослыми людьми и сдерживали свои эмоции даже тогда, когда выплеснуть их было, в общем-то, не зазорно.

Мне тоже пришлось поневоле вступить в этот хор со своей партией, ибо стоически молчать после того, как тебе раздробили сразу обе коленные чашечки, было попросту невозможно. Заполучи я такие ранения в реальности, скорее всего, и вовсе лишился бы сознания от боли, но и в гуманных условиях ментального мира она не показалась мне щадящей. Особенно учитывая то обстоятельство, что полтора десятка лет до этого никто не простреливал во мне дырок, и я успел изрядно подзабыть, что такое боль и как ее переносить. За моими воплями, ликованием Демиурга и бранью макаронников крики охаживаемой ногами Кастаньеты были практически не слышны, пусть она и исполнила в нашем концерте вступительную арию. Впрочем, еще не вечер – придет и черед Наварро надрывать глотку в диком крике.

Обезноживший меня макаронник, коего величали Томазо Мухобойка, допустил обидный просчет, поспешив превратить Созерцателя в калеку. Громила понял свою ошибку, когда настала пора уводить пленников на смотровую площадку от стремительно прибывающей воды. Длинноволосый приятель Мухобойки по кличке Косматый сковал Викки наручниками и, рывком поставив девушку на ноги, погнал ее вверх по спиральной лестнице. Я, понятное дело, был не в состоянии шагать по ступенькам самостоятельно. Мухобойка со злобой глянул на мои перебитые ноги, раздраженно пнул меня под дых (хотя на кого ему и нужно было обижаться-то, так это на самого себя) и, схватив за поясной ремень, поволок вслед за напарником, будто спортивную сумку. Это могло служить наглядным примером того, как излишек силы способен компенсировать недостаток ума: окажись Томазо хлюпиком, он не исправил бы свою оплошность в одиночку, без чьей-нибудь помощи.