Чтение онлайн

Вот каким был сон, от которого я пробудился полчаса назад в пропотевшей пижаме и с полным мочеприемником, – сон из тех, после каких просыпаются в мокрой от мочи постели, но, к моему смущению, он был похож и на влажное сновидение подростка. У меня, надо сказать, добрых пять минут ушло на то, чтобы убедить себя, что это и правда был только сон, что я всего лишь наполнил мочеприемник, а не испытал семяизвержение, что никого из этих женщин тут не было, что Ада не перенесла сердечного приступа, что Шелли не ввалилась пьяным лесорубом, чтобы изнасиловать меня в ванной. И я задумался, скажу вам честно. Я не такой дурак, чтобы верить, что снящееся мне о других людях сообщает о них некие сокровенные истины, но и не такой, чтобы отмахиваться от того факта, что оно сообщает некую сокровенную истину обо мне.

Я лежал в изрядной тоске – старый, никчемный, беспомощный, одинокий. Было черно, как в угольной шахте, ни звука через открытое окно, в соснах ни шевеления, ни тишайшего пения ветвей. А потом я услышал, как по автомагистрали приближается дизель, как он атакует подъем на полном ходу. Я представил себе, как он мчится в гору по пустому шоссе, подобно Зверю Рыкающему у Мэлори [172] , изрыгая храп и рев мотора, озаряя фарами темные деревья и следуя изгибам белых линий, как над его вертикальной выхлопной трубой стоит шестидюймовый конус голубого пламени. Я слушал его песню, полную ликующей мощи, и чувствовал, как щекотно встают волоски на загривке, где голова соприкасается с подушкой.

А потом – неизбежное. Песнопение мощи ослабло на едва ощутимую долю, и едва к нему присоединился звук натужного усилия, как изменился тон, понизился при переключении скоростей на целую треть. Все еще мощное, все еще сокрушительное, движение продолжалось, мотор ревел, а потом его тон упал снова и, почти немедленно, упал в третий раз. Чего-то в этом звуке не было уже – уверенность ушла. Я мог представить себе водителя, лилипута в полутемной кабине, внимательного к своей паутине приспособлений, к своим трем рычагам, следящего за спидометром, за нарастающей крутизной дороги и за конусом пламени над выхлопной трубой и слушающего мотор, чтобы не упустить момент, когда торжествующее завывание зверя начнет подрагивать или слабеть. Тогда нога, рука, и на несколько секунд, на полминуты вновь песнь уверенной мощи, но ниже, глубже, не такая взволнованная и более целеустремленная. И снова вниз на крутом подъеме возле Грасс-Вэлли, и еще вниз, вниз, вниз, три разных тона, и наконец добросовестный басовитый рык, который позволит преодолеть весь хребет, – удаляющийся, затихающий рык среди сосен.

Я потянулся к микрофону на прикроватном столике и записал свой сон на ленту, что бы он ни значил, и теперь лежу на спине, сна ни в одном глазу, холодный от остывшего пота, пластиковый микрофон лежит, касаясь моей верхней губы, большой палец на кнопке, и я раздумываю, хочу ли сказать что-нибудь себе.

“Что это значит – угол покоя?” – спросила она меня во сне, когда мы разговаривали о бабушкиной жизни, и я сказал, что это угол последнего, лежачего покоя. Так, вероятно, оно и есть – что для мужчины, что для женщины; и все же не это я надеялся обнаружить, когда начал исследовать бабушкину жизнь. Я думал, начиная – и продолжаю думать, – что и другой угол был все эти годы, когда она старела, старела и сделалась очень старой, а дедушка тянулся за ней год за годом – отдельная линия, которая не пересекалась с ее линией. Они были вертикальные люди, они жили с достоинством, каждый со своей гордостью, и только оптическая иллюзия перспективы позволяет сказать, что их линии сошлись. Однако и двух месяцев не прошло после его смерти, как она слегла и тоже умерла, и это может означать, что в абсолютной точке исчезновения они пересеклись-таки. Что они пересекались на протяжении лет, дольше, чем он – он в особенности – готов был бы когда-либо признать.

Должна быть какая-то иная возможность, помимо смерти и пожизненного покаяния, сказала в моем сновидении Эллен Уорд, женщина, которую я ненавижу и которой боюсь. Наверняка она имела в виду некую встречу, некое пересечение линий; и какой-то трусоватый геометр у меня в голове с надеждой говорит мне, что это угол, под которым две линии подпирают друг друга, что это отклонение от вертикали навстречу друг другу, которое создает ложный свод. В отсутствие замкового камня ложный свод – пожалуй, самое большее, чего ты можешь ожидать в этой жизни. Замковый камень обретают лишь самые удачливые.

Об этом стоит поразмыслить. Ибо, хотя Эллен Уорд сегодня тут не было, я уверен, что рано или поздно она появится – она или ее посланцы. Если же она не придет по своей инициативе или по настоянию Родмана, я в этот час слабины даже могу представить себе, что позову ее. Способен я на такое? Поступлю так?

Мудрый человек, как я бойко, ох как бойко сказанул недавно, размышляя о затруднениях Шелли, – тот, кто понимает, чтo ему следует принять. В этой не совсем безмолвной тьме, слушая, как замирает звук дизеля, надрывающего себе сердце на подъеме в гору, я лежу и думаю: достаточно ли во мне мужского, чтобы быть бoльшим мужчиной, чем мой дед?

Даже если бы Стегнер не уведомил читателей в начале романа, что он отчасти опирался на реальные факты, мало-мальски внимательному читателю это стало бы ясно из самого текста. Когда роман представляет собой чистый вымысел, он пишется иначе. Учитывая резонанс, который вызвала эта книга, я скажу несколько слов о том, из чего она возникла, какие были прототипы у ее героев и что последовало за ее выходом в свет.

В 1954 году к Стегнеру, преподававшему в Стэнфордском университете американскую литературу и писательское мастерство, обратился его аспирант. Он спросил, можно ли взять в качестве темы диссертации творчество Мэри Холлок-Фут (1847–1938), американской писательницы и книжного иллюстратора. До этого именно Стегнер обратил внимание на произведения Фут, о которой в середине XX века мало кто помнил. Он высоко оценил ее прозу, включил один из ее рассказов в антологию, а один из ее романов – в список обязательного чтения для своих учеников. Стегнер одобрил выбор темы, и аспирант получил от потомков Фут ее неопубликованные воспоминания, написанные на склоне лет, множество писем – в основном к ее подруге Хелене Де Кэй-Гилдер (1846–1916), художнице, жене поэта и журнального редактора Ричарда Уотсона Гилдера (1844–1909), – и другие материалы. Аспирант, однако, не справился с темой, и Стегнер, взяв на время уже в середине 1960-х машинописные копии писем из университетской библиотеки, начал их читать. Постепенно зародилась идея романа, где Мэри, Хелена и Ричард стали прототипами, соответственно, Сюзан, Огасты и Томаса. Муж Мэри, горный инженер Артур Де Уинт Фут (1849–1933), стал прототипом Оливера.

Стегнер познакомился с Джанет Миколо – одной из трех внучек Мэри и Артура. Разрешение использовать письма и прочее как основу для романа было дано, однако то, что получилось у Стегнера в итоге, внучек не устроило. Стегнер крупными кусками цитирует (с небольшими изменениями) многие письма Мэри, порой приводит их целиком, цитирует ее воспоминания, вводит в роман многие детали, о которых Мэри упоминает. Это противоречит заверению, которое Стегнер дал Миколо вначале, – о том, что в романе не будет узнаваемых персонажей и прямых цитат из писем. Позднее, однако, он написал ей, что включает избранные места из писем и смешивает факты с вымыслом. Окончив роман, он предложил прислать ей рукопись, но Джанет отказалась, ответив, что она и ее сестры доверяют Стегнеру.

Дописывая роман, Стегнер знал, что воспоминания Мэри Фут параллельно готовятся к публикации под названием “Викторианская дама на Дальнем Западе”, но был связан обещанием, данным ее внучке, не раскрывать ее личность. Он понимал, что, сопоставив две книги, увидеть, что легло в основу той части романа, которая относится к XIX веку, и “вычислить” прототипы не составит труда. Он написал об этом Миколо, предлагая “расплести” нити факта и вымысла, из которых он, приложив большие усилия, постарался соткать нечто единое, и заменить все факты вымыслом. Та ответила, что не считает замены необходимыми.

Роман вышел. В нем, по договоренности, все имена были изменены, в предуведомлении вместо имени Джанет Миколо стоят инициалы. Сюжетная линия о романтической привязанности героини к молодому помощнику мужа – целиком и полностью вымысел Стегнера. Одну из дочерей Мэри Фут действительно звали Агнес, но она не утонула, как в романе, а умерла в восемнадцать лет от воспаления легких. Также вымышлена вся “современная” часть – историк-инвалид, восстанавливающий с помощью юной секретарши историю жизни своих бабушки и дедушки и усматривающий в ней сходство с историей своего собственного брака.