Чтение онлайн

– Пусть он одержит свою ничтожную победу. А ты, душа моя, уходя, будешь знать, что все выполнил, что требовали, и даже больше, и выполнил с честью.

Ну, это бабушка, узнаю. Как там у Мильтона в “Потерянном рае”? Мы проиграли бой. Что из того? Не все погибло. Честь сохранена.

Из дома выглянула мисс Праус с ребенком на плече поверх салфетки, увидела, что у них приватный разговор, и тихонько ретировалась. Но от ее вида на Сюзан навалилась такая гора ответственности и затруднений, что она не сдержалась:

– А как же быть с Мэриан? Ведь у нас, конечно, не будет на нее средств.

Он сумрачно смотрел на нее, ничего не говоря.

– И с Лиззи. Куда она пойдет?

– И с Чужаком, – сказал Оливер. – Ну, ему не так плохо, он может вернуться к мамаше Фолл.

– Ох, Оливер, прости меня, прости!

Она прильнула к нему с плачем. Почувствовала его губы на своей макушке.

– Это ты меня прости, – сказал он. – Это всё я. Мы не так с тобой задумывали.

Она не хотела позволить ему винить себя; стала отрицательно качать головой, не отрывая лица от его груди.

– Нет, душа моя, ты не мог иначе.

– Мог заняться тем, чем занимается сейчас Чепе.

Теперь она отстранилась от него, посмотрела ему в лицо.

– Только не ты! Это ниже тебя! – И немедленно добавила, снисходя к несчастному, загнанному в угол Эрнандесу: – И мы не настолько бедны.

Его глаза, глядевшие в ее устремленные глаза, дрогнули, словно от смущения или стыда, и он, прерывая взгляд, снова прижал ее к себе.

– Ты молодец, Сюзан, – сказал он. – Ты чистое золото.

Вновь она отклонилась, посмотрела на него.

– Сколько нам еще тут быть? Он попробует нас выселить?

– Лучше его спросить. Нет, мы пробудем здесь ровно столько, сколько нам нужно. Тебе еще нарисовать рисунок-другой, а мне доделывать карту, это самое меньшее две недели.

– Доделывать карту? Зачем? Не надо!

– Мне надо.

– Но для чего? После всего, что он…

– Для моего личного удовлетворения, – сказал Оливер.

Ей тут же стало понятно, что в этом он непоколебим. Она может сколько угодно ему возражать – он не будет отвечать. Но карту окончит – карту, которой ему никто не заказывал, которую он вычерчивал в свободное время, ради опыта, – и в день их отъезда из Нью-Альмадена он кинет ее Кендаллу на стол – нет, до этого, пожалуй, не дойдет, он, скорее всего, пошлет ее мистеру Смиту или мистеру Прагеру. Она не понимала этого его упрямства, которое заставляло его мучить себя. Но, так или иначе, он не был мелок, и это она в нем ценила.

– И куда же мы? – спросила она. – В Сан-Франциско?

– То есть к Конраду и Мэри? Вряд ли стоит обременять их этим.

– Я не имела в виду – жить у них.

– Даже если мы поселимся отдельно, они будут чувствовать себя обязанными. А я не хочу их ни к чему обязывать. Да и не по карману нам семейное жилье в Сан-Франциско.

– Куда же тогда?

– Мне надо будет поехать туда одному, – сказал он. – Только в Сан-Франциско у меня есть шанс найти новую работу. А для тебя и ребенка миссис Эллиот, может быть, подыщет симпатичное жилье в Санта-Крузе, что-нибудь недорогое, в тихом месте и на берегу.

– Ты хочешь сказать – отдельно от тебя?

– Я смогу иногда приезжать на выходные дни.

– Оливер, – сказала она, – нам нельзя так! Ты забыл про шестьсот долларов за “Алую букву”, и я получу еще от мистера Хауэллса и от Томаса.

– Это твои деньги, я не дам тебе их потратить.

– Но если это позволит нам не расставаться!

– Все равно.

Это заставило ее высвободиться и отойти на два шага – так лучше будет спорить.

– Ты готов поселить нас отдельно, в какой-нибудь меблированной комнате, вместо того чтобы пустить мои честно заработанные деньги на семейное жилье, где мы были бы вместе?

Упрямое, гордое лицо. Казалось, эти губы и железным ломом не разомкнуть. Наконец он открыл рот.

– Боюсь, что так, – сказал он. – Только на время, пока я не найду что-нибудь.

Она смотрела в его затуманенные глаза диким взглядом, голос ее прозвучал высоко и нетвердо.

– Может быть, – сказала она, – ты и сумеешь, душа моя, не дать мне потратить деньги, которые называешь моими, на тебя, но на ребенка я их потрачу!

Он покачал головой, виноватый, страдающий и неподатливый.

– Пусть так, – сказал он. – Но ты опозоришь меня этим.

Они сверлили друг друга взглядами, как враги. Она кусала губы, чтобы унять их дрожь, она чувствовала, как с лица сходит краска, и Оливер начал таять и расплываться перед ней из-за слез. Громадного, мучительного усилия стоило ей уступить его гордости, это было как отречься от чего-то дорогого.

– Хорошо, – сказала она и повторила, справляясь с перехваченным дыханием: – Хорошо. Если, душа моя, ты иначе не можешь.

Вне себя от волнения, она ходила взад-вперед по веранде, опустив голову, закусив костяшку пальца. Поворот, другой, третий, а он стоял, молча смотрел; и всякий раз в конце веранды она поднимала голову и окидывала взором панораму, и всякий раз, повернув, проходила мимо гамака. Горькой насмешкой казалось ей, что сейчас так тяжела мысль о расставании с этим местом, где всего год назад она не раз, рука в руке, сидела с Оливером, побеждала скорбные слезы, тосковала по дому и Огасте, разрывалась от чувств, настолько же невозвратимых из-за расстояния, насколько они были неисцелимы. Краем глаза, проходя мимо двери, она видела черные дверцы франклиновой печи, которая была их очагом.

Прощай, печь, и прощаться так же больно, как думать о мертворожденном ребенке. Сентиментально? Разумеется. Пронизано приторной англо-американской идеей родного дома, пропитано засасывающими представлениями о моногамии и Высшем Предназначении Женщины, промаслено цитатами из поэтов домашнего очага. Да, весь набор. Но я нахожу, что не склонен ее упрекать за эти чувствования. Понятие о доме, о жилище способны сполна оценить только нации бродяг, проникнуться им могут только выкорчеванные с корнем. Что еще человек стремится заложить в диком месте, на передовом рубеже? Какая утрата бьет больнее? Так что я не буду ухмыляться девяносто лет спустя, глядя, как бедная бабушка ходит по веранде туда-сюда, кусает палец и горюет об утрате того, в чем за год не вполне перестала видеть свое изгнание. Для меня это трогательное зрелище. Она как Ева на фреске Мазаччо, более несчастная, чем Адам, потому что он-то может изобрести лук, стрелы и копье, а ей остается лишь пытаться сотворить за пределами Эдема несовершенное подобие того, что утрачено. И не без чувства вины вдобавок. Она хоронит это признание под гневом и отвращением к Кендаллу и его прихвостням, но раньше или позже она его сделает: она была слишком горда, она держалась особняком и этим способствовала краху.

И вот она вцепилась обеими руками в рубашку Оливера, трясет его – пылкая, искренняя.

– Я сделаю, как ты хочешь, душа моя, как ты хочешь или как мы должны, но прошу тебя, Оливер, никаких двух недель здесь! Тут воздух отравлен, тут все испорчено – невыносимо. Сколько тебе нужно времени на карту? Неделю? Две? Почему, душа моя, не в Санта-Крузе? Я там все дорисую, мне три доски всего осталось, эскизы у меня готовы. Почему не в Санта-Крузе? Мы по утрам могли бы работать, а днем проводить время на берегу. Ты так трудился, душа моя, для чего тебе немедленно бежать за новой работой? Может быть, поедешь завтра к миссис Эллиот и поищешь, где нам жить?