Чтение онлайн

Нет, нет! Напрасно говорят Ибрагиму такие несуразные, прямо глупые речи. Он не убийца, он никогда убийцей не был и не будет. Аллах запретил зря убивать, Исса запретил. Нет, он не может признать за собой никакой вины. Рука его чиста.

— Почему вы, в ночь убийства, так поздно, почти пред самым утром, явились домой и где вы были, когда к вам, около трех часов ночи, заглядывали Прохор Громов и Илья Сохатых?

Ибрагим ночью ходил на озерко ловить рыбу, его застал дождь, рыба не шла, и перед утром он вернулся.

— Видел ли вас кто-нибудь в пути на рыбную ловлю, или там, на месте, или при возвращении?

— Никто не видел. Один бог видел.

— Ну, на господа бога как на свидетеля ссылаться не приходится. Бог видит, да не скоро скажет. А может, и никогда не скажет, — вольнодумно улыбнулся сухощекий председатель, но, взглянув чрез очки на сидевшего в переднем ряду соборного протопопа, смутился и уткнул нос в бумаги.

— Так-с, так-с… — Председатель вскинул голову, сбросил очки и прищурился в упор на Ибрагима. — Как же вы смеете запираться в убийстве Анфисы Козыревой, когда вы ее убийца, вы! — председатель при этом крепко пристукнул ладонью в зеленый стол. — Из головы убитой извлечена пуля, и эта пуля как раз подходит к вашему винчестеру. Это было установлено следствием, пока вы сидели в каталажке. Ведь винчестер был с вами, когда вы на рыбалку ходили?

Да, его ружье было с ним. Но он в ту ночь не стрелял из ружья. И прежде, чем примерить пулю к винчестеру, надо было посмотреть, не заряжен ли винчестер. И, по мнению Ибрагима-Оглы, тот, кто наводил следствие, кто примерял пулю, — обманщик, мошенник, лжец.

Председатель резко звякнул в звонок, досадуя на подсудимого.

— Который пуля? Кажи, пожалуйста, сюда! Я свой пуля знаю.

Но в числе вещественных улик пули, конечно, не было. Председатель громко высморкался, пошептался с соседями и, слегка покраснев, задал подсудимому новый вопрос вкрадчивым, вызывающим на откровенность тоном:

— Ну, если не вы, то кто ж, по-вашему, мог убить Анфису Козыреву?

Откуда ж может знать это Ибрагим-Оглы? Что он, шайтан, что ли? Это может узнаться лишь на том свете, в аду или в раю, никак не раньше. Цх!..

— Ну, а Шапошников мог быть убийцей?

— Шапкин? Нет… Шапкин не такой человек, чтобы убить. Человек самый смирный,

самый умен. Да и какой корысть убивать ему Анфису? Вы сами посудите, ежели у вас есть на плечах башка.

Председатель оскорбленно крякнул, поспешно пощупал вспотевший лоб и с достоинством поправил цепь на груди.

— Ну, а Петр Данилович Громов как, по вашему мнению, мог он быть убийцей или нет? — спросил он, сдерживая раздражение, и стал ожесточенно чесать носком сапога щиколотку правой своей ноги: очевидно, публика натрясла в зале блох.

Ибрагим ребячески громко засмеялся и сказал:

— Хозяин был пьяный каждый день. Ему в корова не попасть.

Тогда подсудимого сердито спросил прокурор:

— Ну, а хозяйский сын, Прохор Громов, мог убить Анфису Козыреву?

Ибрагим боднул головой, привстал на цыпочки и быстро отступил два шага назад:

— Что ты! Сдурел?! — закричал он на прокурора, оскаливая зубы и вращая белками глаз. — Руби скорей мой башка, вырывай сердце!.. Чтоб Прошка стал убивать… Прошка любил Анфис само крепко, само по-настоящему. Лучше поп пусть убил Анфис, отца Ипат. С ума ты сошел совсем, судья!.. Дураком надо быть, чтоб судить джигита, совсем дураком. Отпускайте, пожалуйста, Прошку. Не надо его судить.

В груди Прохора волной прокатилось радостное, но в то же время звериное, дурное чувство.

Допрос продолжался долго. Под вечер он перешел к прокурору и защитникам. Для суда и присяжных заседателей виновность Ибрагима оставалась все-таки под вопросом. Показания свидетелей: Варвары, Ильи Сохатых, отца Ипата и прочих были также в пользу подсудимого. Нет, вряд ли Ибрагим-Оглы действительный убийца.

На следующий день утром берут под допрос и перекрестный обстрел Прохора Громова.

По залу растеклась любопытствующая настороженность: сотни взглядов влипли в круглые плечи подсудимого, его гордо откинутую черноволосую голову. Звякнул звонок, шепот зала и скрип стульев смолкли.

Вопросы председателя ставились так странно, что подсудимый всякий раз находил лазейку вполне оправдать себя. Публика вскоре же заметила недопустимую со стороны председателя некую приязнь к подсудимому. Какой-то желчный скептик даже довольно громко сказал соседу:

— А ведь, пожалуй, подмазали где надо?

Эта фраза попала в уши Иннокентию Филатычу: он вздохнул, посмотрел на потолок и сделал постное, благочестивое лицо.

Но вот за Прохора принялся прокурор, и настроение зала изменилось.

Невысокий, плотный, лохматый и весь, почти до глаз, заросший черной бородой, прокурор напоминал таежного медведя. Он обладал сильным, наводящим трепет басом, широким мужичьим носом и чуть раскосыми, навыкате, пронизывающими глазами. Его обычно боялись не только подсудимые, но даже сам председатель и весь зал. И фамилию он носил грозную — Стращалов. Вот к этому-то мрачному человеку Анфиса когда-то и везла свой тайный документ.

— Скажите, подсудимый, — встав за свой пюпитр, крикнул прокурор в публику. Все враз съежились. Прохор отстегнул ворот рубашки и робко глянул прокурору в волосатый рот. — Скажите, подсудимый, могла ли состояться ваша женитьба на Нине Куприяновой, если бы Анфиса Козырева была жива?

— Да, наверное, состоялась бы, — подумав, ответил Прохор.

— Скажите, Анфиса Козырева была вам близка физически? Вы были с ней в связи?

— Нет.

— Это вы твердо помните?

— Да.

— Как вы относились к своей матери?

— Очень любил ее… Жалел…

— Почему жалели? Какая причина вашей жалости?

— Так.., вообще.

— Если бы ей угрожала смертельная опасность, могли ли б вы отдать за нее свою жизнь?

— Мог бы, — без колебания ответил Прохор. Ибрагим-Оглы прищелкнул языком, тихонько сказал:

— Молодца Прошка!.. Джигит… Цх!..

— Могли бы вы, защищая честь матери, убить человека?

— Человека вообще — пожалуй, мог бы.., в запальчивости, Анфису — нет.

— Разве я спрашиваю вас про Анфису? — И прокурор, держась за пюпитр, нагнул шею и ткнул медвежиной головой в воздух по направлению к Прохору. — А почему вы не могли бы убить Анфису?