Чтение онлайн

— За что? Зачем? Купила что-нибудь?

— Нет, — сказала она и посмотрела чрез окно вдаль, на зеленевшую тайгу. — Шибко сладко целовал меня Прошка, вот за что.., ночью. Отдай ему.., подарка.

Отец Александр стоит в лесу на широком пне и с терпением разъясняет тунгусам вопросы веры. Тунгусы в своих праздничных кафтанах окружили его сплошным кольцом. Собаки тоже уселись, слушают. Сзади олени уставили рога, не шелохнутся.

Священник в ризе, в камилавке, с крестом в руке. Он осиян солнцем, тунгусы жмурятся, крестятся и охают: ох какой батька, прямо святой, прямо ох какой!..

— Вот так это батька!

Лицо его скорбно и угрюмо. Тунгусы никак не могут понять простейших его слов, лесные люди бессмысленны и тупы, и это ввергает священника в печаль.

— Ну, наконец, поняли ль вы, что такое бог?

— Поняли, бачка! Как не понять… Маленько поняли, маленько нет…

— Ну, кто же бог?

— Да, поди, Никола…

— Да нет же, нет! Никола не бог, Никола только угодный богу человек, угодник. А бог — вот кто…

И снова, в пятый раз, священник изъясняет понятие о боге и в пятый раз спрашивает их:

— Ну теперь-то поняли, что такое бог?

— Да, поди, Никола.

Отец Александр порывисто достает табакерку и нюхает табак. К нему тянутся руки.

— Дай-ка, бачка, дай!

— Ну, слушайте, дети мои… В последний раз я объясняю вам, что такое бог. Вот смотрите на солнышко… Видите его?

Он указал перстом на пылавшее светило. Все обернулись к солнышку, сощурились, прикрываясь козырьками ладоней, закричали:

— Видим, бачка, видим!.. Эвот оно, эвот!

— Оно вас греет?

— Греет, бачка!.. Как не греть, — греет.

— Оно вам светит?

— Светит, светит!.. Чего тут толковать.

— Ну вот, — и священник приветливо повел по своей пастве взглядом. — Оно и светит, и греет, и дает всему жизнь: от него прорастает трава, растут деревья, растут животные и люди. Значит, в солнышке соединяются: свет, тепло, творящая сила, то есть три сущности в одном солнце. Вот так же и в едином боге заключаются три сущности, три божия лица, святая троица.

Тунгусы стояли, разинув рты, с наивным недомыслием глядели в рот священника, потели от трудных слов, от накалившегося воздуха.

— Ну, теперь поняли, что такое бог?

— Поняли, бачка, поняли!

— Что есть бог?

— Да, поди, Никола — бог.

Отец Александр возвращался домой с камнем в душе. Да, надо иной язык для общения с дикарями. Только гениальный муж может говорить о великих истинах с малыми земли сей. Он же, образованный пастырь, изучивший назубок христианскую апологетику, эсхатологические сочинения и сказания, философские дисциплины древних и новых мудрецов, он лишен этого сладостного дара. Он может построить и красиво произнести витиеватую, насыщенную чужой мудростью проповедь. Она, вся приукрашенная цитатами из богооткровенных книг, погремит в ушах, но не тронет человеческого сердца. Да, да, он кимвал звучащий, он гроб повапленный, и не ему вести за собой полуязыческую паству!

В таких мрачных мыслях он вошел в свой дом, нюхнул из табакерки и, разбитый духом, лег.

Нина Яковлевна не была на апостольском выступлении священника, Нина Яковлевна заперлась в комнате своей, молилась богу, терзалась, плакала. Она сбросила со своего бюро фотографическую карточку мужа, вправленную в зеркальную рамку. Стекло разбилось, портрет закувыркался в угол. Нет, не то. Надо что-нибудь другое…

В конце дня бродяга стоял в башне «Гляди в оба» перед Прохором. Лицо его раздулось, глаза затекли от комариных укусов: бродяга долго лежал в тайге беззащитным трупом. У него все еще гудело в голове, ныло сердце, побаливал желудок. Он весь пропах каким-то отвратительным зловредным духом и всегда носил этот смрад с собой.

Волк ворчал, принюхивался к воздуху, ходил взад-вперед, насторожив глаза и уши.

Бродяга косился на него.

Прохор вынул фотографию Наденьки, теперешней жены пристава, бывшей любовницы своей, сунул бродяге в нос, спросил:

— Она?

Бродяга взял в грязные обезьяньи лапы маленькую карточку, вплотную поднес ее к глазам и так сильно сощурился, что желтые зубищи его оскалились.

— Не могу признать… Дюже плохо видно. Прохор подал ему лупу. Бродяга вновь присмотрелся чрез стекло, сказал:

— Боюсь грех на душу взять. Память отшибло зельем. Не она, кажись… Та — цыганка…

— Не было ль у нее бородавки вот на этом месте? — указал Прохор на левую щеку, возле уха.

— Была, была… — весь загорелся бродяга. — Как есть тут… Чик-в-чик. Помню!

Прохор поглядел в глаза бродяге, подумал, сказал:

«Садись» — оторвал страничку от блокнота, стал писать.

Скользом, с брезгливостью, взглянув на бродягу, вычеркнул носовые платки и подал ему записку.

— Завтра в восемь утра пойдешь в магазин, доверенный выдаст тебе одежу. В десять часов явишься к инженеру Протасову. Он определит тебя кузнецом в ремонтную мастерскую. Жалованье тридцать два с полтиной в месяц. Харч твой. Это пока. Потом поговорим.

— Я золотые земли знаю, — помрачневшим, недовольным голосом сказал бродяга. — Я б тебе, Петрович, эти земли показал.

— Далеко?

— Не вовся близко. Пески, а иным часом самородки попадаются, наверху лежат. Только вот беда: место остолбленное, владелец есть. А где он, неизвестно, может давно богу душу отдал. Может, выморочная заявка-то.

— Верхом ездишь?

— Ха! Дерма-то, — заерзал бродяга на стуле.

— Послезавтра в пять утра будь готов. Здесь, у башни.

— А кузня-то как же? Анжинер-то?.. В это время задергалась веревка, звякнул колокольчик. Прохор подошел к окну, крикнул Федотычу:

— Что, золото?