Укалегон
Шрифт:
Помню его злой, настороженный взгляд. Не один вечер провели мы с ним за игрой в стоклеточные шашки, выставив столик в сад, под освещенные окна. Духота, комары, слитный гул голосов. Он выбирал черные и неизменно проигрывал, несмотря на мелкое жульничество: стоило мне отвлечься на происходящее в гостиной, с доски исчезал рядовой моего воинства. Безымянный на левой руке у него не гнулся, и он носил на нем колечко с серым камешком. Я часто заставал его перешептывающимся с прислугой, но когда спрашивал у Степана, тот только загадочно ухмылялся и бормотал что-то об «оригинальных идеях». Вновь и вновь юноша возвращался в разговоре к своей поруганной возлюбленной. Говорил, что любит женщин за их мелкие недостатки, именно те, что не сразу бросаются в глаза, требуют прилежания, всматривания, продолжительной совместной жизни. Но у него глаз наметан настолько, что он при первой встрече подмечает если не сами недостатки, то перспективу их наличия. Он чует их, едва женщина входит в комнату. Но когда я просил описать его несчастную возлюбленную, он терялся, путался, не мог вспомнить, какого цвета у нее волосы. И вновь с вызовом заявлял, что ему теперь один путь — в затворники: умерщвлять плоть и бороться с бесовским отродьем.
«Но в Бога-то вы веруете?» — спрашивал я осторожно, не надеясь получить положительный ответ.
«Как же не уверовать после того, что со мной произошло!» — И он слово в слово повторял историю с разбойниками, сжав руку в кулак и делая зигзаги торчащим пальцем.
Он не владеет собой, думал я, куда ему в страстотерпцы. Сказал, что в детстве хотел быть солдатом. Но не для того, чтобы участвовать в боях его привлекала армия в мирное время, армейские будни, казарма, плац. Ему нравилось ходить в строю. Его не взяли из-за слабого здоровья, он был в отчаянии.
«Когда я узнал, что не гожусь к строевой службе, я потерял интерес к будущему, все свелось к утолению элементарных потребностей. Теперь, если в книге мне встречаются слова «ружье» или «пуля», я не ленюсь, беру карандаш и их вычеркиваю!»
Признался, что ему долго не везло с женщинами. Не то чтобы они его избегали, но позволяли только самую малость и вели себя так, точно он одним своим касанием их бесчестил. В результате он стал воспринимать женщину как предел — предел своих возможностей.
«Юля — она не такая, — спешил добавить он, придавливая пальцем шашку, точно боялся, что она скакнет за борт без его ведома. — Как и все мои прежние пассии, она не пустила меня дальше подола и ниже выреза, ограничиваясь воздушными поцелуями, но в ее глухой обороне не было для меня ничего обидного, напротив, с ней я впервые познал, что значит любить безоглядно, бездонно, я понял, каким образом мелкие недостатки, покоряющие меня, не только раскрывают в женщине самобытность, зрелость, безусловность, но и дают подглядевшему их возможность выдержать любое испытание с честью и понять, что в сущности любовь, даже если это любовь к Богу, беспроигрышна…»
Тут он в сотый раз, не жалея подробностей, рассказал, как разбойники привязали его обожаемую Юлечку к дереву…
Он прожил у нас несколько месяцев, не теряя присутствия духа и осваиваясь с обстановкой. Присутствие его духа поражало. Воля была непререкаема. Он божился, он чертыхался. Я думал, сойду с ума, каждый день выслушивая его историю, которая, как ни странно, не менялась, сколько бы он ее не пересказывал. Исчез он так же внезапно, как появился, ушел по следам. Не оставил ни записки, ни прощального дара. Не считать же таковым грязную шляпу, пропахшую дешевым кнастером, или жирное пятно на стене, у которой он имел обыкновение стоять, прислонившись. Темная, непроницаемая личность. Предвестник. «Мне не хватает цельности, я разбит на части, разделен. По мне прошлись ножницы боли и нежности». Мы перебрались на террасу. На расстоянии вытянутой руки моросил дождь. В темной траве белели цветы.
После того, как он исчез, дух его еще не скоро простыл, вдруг обнаруживаясь в складках небрежно сброшенного платья, в нежданно погасшей люстре, в заметках на полях Авла Гелия… Но ничто не вечно, дух пошел на убыль, отступил в дальние комнаты, забился в щели и уже никто не мог вспомнить, в какой момент о нем окончательно забыли.
12
С гостями всегда: хоть стой, хоть падай. Подхожу к столовой и слышу: «Фигляр», «каверзник», «изменщик», «лизоблюд», «опричник от слова “опричь”»… Ясно, о ком речь. Гостей ни минуты нельзя оставлять без присмотра. Они слишком торопятся проникнуть в суть дома, им не терпится с ним разобраться. Они готовы перевернуть дом вверх дном в надежде найти припрятанный хозяевами труп или хотя бы скелет. Предоставленные себе, они несносны. Держаться подальше — это не про них. Оставлять двери открытыми — вот первый закон гостеприимства. Я вошел. Все замолчали, но никто не посмотрел в мою сторону. Лиза и Степан не успевали таскать из кухни нехитрую снедь. Я громко, поверх пригнувшихся к тарелкам голов спросил, не видел ли кто-нибудь Клару, мою, если кто не знает или запамятовал, жену. Юноша с козлиной бородкой пискнул, что да, видел в щелку, как Клара принимает ванну, но это было на прошлой неделе. И тут прорвало. У каждого нашлось, что вспомнить. Тот застал ее в ресторане с длинноволосым субъектом, говорившим нараспев. Этот встретил ее на бульваре, она ходила взад-вперед, поглядывая на часы. Те вместе с ней стояли в очереди к ухогорлонос…
В этот момент в дверях, распахнутых в сад, появилась Клара в бледном платье, точно столб дыма. Но гости по инерции продолжали сыпать:
«Я застал ее на кладбище, высаживающей цветы на свежей могиле».
«В магазине она примеряла корсет, надо сказать, весьма оригинальной конструкции».
«Ее машина проехала на красный свет».
«Играла в рулетку, ставя на зеро».
«Плавала в бассейне».
Еще минута, и они бы договорились до Лысой горы.
«Цыц!» — грянуло из столба дыма, и все разом смолкло.
Клара переступила порог, клубясь. Гости побросали вилки, ножи и кинулись врассыпную, опрокидывая на бегу стулья. Супруги остались одни. Смерив взглядом длинный стол, представлявший образчик батальной живописи, Клара поднесла к носу миску с остатками желтосерой жижи. Лицо сжалось в гримаску:
«Фи! Как они такое едят?»
Она присела боком в конце стола, закинув ногу на ногу так, что длинный подол дымчато раздвинулся, открывая зависшую туфельку.
«Я думала, ты в саду», — сказала Клара, не глядя на меня.
«Меня там нет».
«А жаль, я думала, ты там», — повторила она.
«У меня слишком много дел в доме».
«Опять письмо?»
«Кроме писем дел невпроворот. Руки не доходят. Дом требует неусыпного внимания. Недоглядишь, проспишь — все пойдет наперекосяк».
«Что в этом плохого?»
Я задумался.
«Ничего плохого, ничего хорошего… Когда все идет своим чередом, то есть вкривь и вкось, жизнь перестает выражать смерть и наоборот. Сплошь несоответствия. Получается, как Бог на душу положит, тяп-ляп. Без насилия с моей стороны наш дом давно бы уже превратился в картонную коробку».
«А гости?»
«Что гости?» — удивился я.
Клара махнула рукой в сторону обезображенного стола:
«Едят, пьют, судачат…»
Я посмотрел на нее с недоумением: что она хочет этим сказать? Она молчала, точно ждала от меня завершения невысказанной мысли. Но была ли то мысль? Или образ, замкнувший уста? Детское воспоминание, которое пыталась она освободить от забвения, сон, настигший в саду, под яблоней… Как бы я хотел поверить в ее непричастность!
Я знаю, что гости, даже самые завалящие, слетаются, сползаются на Клару, но меня это не смущает. Я — ее продолжение, деталь. На мою долю выпало сводить, разводить, занимать, выпроваживать, черная работа, которую никто не замечает и не должен замечать. Хотя она не раз говорила мне, что предпочла бы обслуживать мясников в провинциальном борделе или вращать колесо фальшивомонетчиков, я вижу, что своенравная свора ей не неприятна. Она никого не оставит своим вниманием. Она раздает гостям подарки по любому поводу и без повода: кому даст брелок для ключей, кому перчатку со своей руки или чулок со своей ноги, колоду карт, книжку с картинками… Ее хватает на всех. И только потому, что я не все, мне удается сохранять ледяное спокойствие, глядя, как она одаряет очередного нахлебника моими ботинками, которым сносу не было. Когда за ужином почти все в сборе, она, не проронив ни слова, умеет повернуть разговор в сторону добра и красоты. Клара — царица реклам, кромсающих историю на эпизоды гигиены и пищеварения. Гость липнет к ней как к липкой ленте. Я же только скромный механик, умасливатель, настройщик. Извиняюсь, писец. Не верю везению, препоручаю случаю, охочусь за привидениями, которым несть числа, цитирую. Но пока я не стал гостем в собственном доме, я буду отстаивать свое право на ночь, на спаренный сон. Без боя тьмы не отдам.