Чтение онлайн

— Зиночка, они не посторонние. Сиромаха учился в нашем институте, только старше двумя курсами. И потом, здесь же не сдача зачетов, не экзамен на звание мастера. Гора не велика, на нее и неопытные поднимутся.

— Пусть одни и всходят! Зачем брать на себя лишнюю обузу?

Новенькие стоят с таким видом, словно этот разговор не касается их, они его не слышат. Зина резко поворачивается и уходит в палатку. Володя взваливает лестницу на плечо, сует новеньким ледорубы, ведет за собой.

Место тренировки рядом — гостиница прилепилась одним углом к скале. Двор упирается в скалу. Скала неприступна ни сверху, ни снизу, так что с той стороны даже гостиничный сад не огорожен. Долголетний опыт показал, что, соблазненные абрикосами и яблоками, мальчишки не могут одолеть скалу — у мальчишек нет такого альпинистского оборудования, какое привезла группа Володи.

Я долго смотрю из окна, как Сиромаха и его товарищ бросают «кошку». «Кошка» достаточно тяжела, это примерно то же самое, что толкать ядро. «Кошка» постоянно срывается, едва Сиромаха или его товарищ начинают подергивать ее, повисая всем телом на веревочной лестнице. Видно, есть свой секрет и в том, как «кошку» забросить.

Вот за дело берется Володя: «кошка» со свистом летит в полнеба, падает на уступ. Володя дергает ее раз, другой, потом быстро, по-обезьяньи цепляясь за узлы на веревке и ногами и руками, взбирается вверх, и вот он уже стоит на уступе, а внизу Сиромаха и его дружок виновато опустили головы и вытирают пот с лица.

Потом Володя спускается к ним, что-то горячо говорит, и они снова принимаются метать свой снаряд. В дверь моего номера тихо стучат. Отходя от окна, я замечаю, как Сиромаха начинает быстро карабкаться по зацепившейся наконец лестнице…

Открыв дверь, я с удивлением вижу перед собой пожилую монахиню в длинной черной рясе, в черном платке, краем которого она прикрывает лицо, как это делают женщины на Востоке, — символ покорности и смирения, по-видимому одинаковый для всех согласившихся на покорность. Мельком я вспоминаю, что в городе есть большой женский монастырь, я видел его издали. Соображая, что монахиня, видно, пришла за подаянием, думаю о том, как бы отказать ей поделикатнее. Ведь подаяния обычно выпрашивают не на монастырь, а на «помощь бедным прихожанам», «на праздничные подарки детям-сиротам», «на приданое невесте-бессребренице» и под другими такими же предлогами. Я уже собираюсь сказать, что, как атеист, не признаю за монастырями права на благотворительность за чужой счет, но монахиня произносит скороговоркой уставную фразу: «Во имя отца, и сына, и святого духа!» — и спрашивает:

— Пан есть журналист?

— Да, — в некотором замешательстве отвечаю я.

— Из Москвы?

Я утвердительно киваю.

— Мать настоятельница монастыря Пресвятой Девы просит пана журналиста навестить ее…

Я невольно хватаюсь за косяк двери, потому что все вокруг кажется мне нереальным. Потом неловко кланяюсь, благодарю за приглашение и уверяю, что почту за честь посетить монастырь в любой удобный для настоятельницы час.

Поскольку церковь отделена от государства, я чувствую себя так, словно оказался на дипломатическом посту. Монахиня вздыхает с явным облегчением и произносит более торжественно:

— Мать настоятельница просит пана журналиста прибыть к двенадцати часам дня.

Затем губы у нее складываются в трубочку, как у человека, сюсюкающего перед ребенком, морщины на лице расправляются, она тихо отборматывает свою уставную фразу: «Во имя отца, и сына, и святого духа!» — склоняет голову и уходит. Я стою в дверях и смотрю ей вслед все с тем же ощущением полной нереальности происходящего. Однако косяк под моей рукой прочен и устойчив, как само мироздание. Только впереди, в коридоре, остатком видения взвивается на повороте длинная ряса монахини, похожая на шлейф платья, потом она исчезает.

Я выхожу в сад, чтобы подумать о странном приглашении и о том, как вести себя во время будущего визита. В дверях сталкиваюсь плечом к плечу с Сиромахой. Он бледен, лицо его покрыто крупными, сверкающими на солнце каплями пота. «Уж не сорвался ли он со скалы?» — думаю я.

Сиромаха хватает меня за руку и громким шепотом спрашивает:

— Зачем приходила к вам эта старая ворона?

Такой шепот должен быть слышен далеко за каменной оградой гостиничного двора. Я невольно оглядываюсь.

— Я видел, что она прошла в ваш номер! — яростно шепчет Сиромаха.

Слышен свист «кошки» под скалой, — это бросает Володя. Второй новичок, забыв, что бросок делается в поучение ему, смотрит на нас. Мне кажется, что в его черных глазах затаилась нелепая злоба. Володя, заметив, что новички отвлеклись, сердито срывает «кошку» со скалы и принимается сматывать лестницу. Он проходит мимо нас, швыряет лестницу возле палатки и спрашивает:

— Что же, мне неделю вас обучать?

Из палатки доносится до противности резкий голос Зины:

— Завтра мы уходим в горы, Володя! Так и скажи своим новеньким…

Она появляется из палатки переодетая для прогулки. Теперь на ней нейлоновая кофточка и лаковые туфельки на высоких каблуках. Она медленно проходит мимо, бросая высокомерный взгляд на нас и покачиваясь на ходу. Но мы, уже втроем — приятель Сиромахи подошел беззвучно, словно подкрался, — не обращаем на нее внимания, что ее очень злит. Крепыш, в главах которого по-прежнему поблескивает непонятная мне ярость, вдруг спрашивает:

— Разве среди советских журналистов бывают отсталые элементы, которые верят в бога?

Мне очень хочется ответить грубостью. Но крепыш указывает на каменную скамью у стены, нагретую солнцем, и говорит:

— Давайте посидим рядком да поговорим ладком. Объясните, как мужчина мужчине, какие могут быть вас дела с монастырем? Что вы — журналист, я знаю по его рассказам. — Он тычет обкуренным желтым пальцем в сторону Сиромахи. — А я — мастер бурения Зимовеев. Вот и расскажите нам — не для отчета, а по совести, — зачем к вам приходила эта старая карга?