Улей 2
Шрифт:
«Смотри, дочь, смотри… Наш дом, земля, на которой он стоит, пять транспортных терминалов, девять морских причалов, припортовой рефрижераторный комплекс, индустриальный парк — империя, которую Исаевы строили поколениями. Ты же не хочешь от всего этого отказаться?»
Гнусные словесные манипуляции. Ее желания никогда не принимались в расчет. Чувства, которые в ней когда-то вызывала собственность отца — уродливая смесь любви и ненависти. Эта любовь долгие годы угасала на фоне всего прочего. Теперь Ева знает: она просто медленно умирала.
Когда ребенок срастается со средой своего обитания, не так-то просто отрезать ту призрачную «пуповину», которая связывает его с домом. Он наследует не только генетический код, но еще и частичную или полную норму поведения. Приспосабливается к тому, что вначале ему не нравится или кажется некомфортным. Формирует собственную шкалу нормальности, учитывая то, чему его учат и как с ним обращаются. Сопротивляясь, в силу своего характера и возраста, все равно неизбежно повторяет мышление и тактику действия взрослых особей — своих родителей. Все видится ему родным, надежным, безопасным и просто сносным до тех самых пор, пока он не узреет радикально иной мир.
Этим другим миром для Евы оказался Адам Титов. Предложив ей поиграть в жестокую войну, он похитил ее сердце. А Исаева ведь даже не носила его с собой, расчетливо оставляя в стенах отцовской крепости. Выманил. Вытравил. Подловил.
Повернув голову к подъездной аллее у ворот дома, Ева видит там заплаканную и растрепанную девушку. Она не хочет отождествлять ее с собой в этот момент. Называет ее формально: Ева Исаева.
«Это не я…»
«Не я!»
«Я — Титова…»
К несчастью, даже эта мантра не помогает избежать вторичного переживания всего ужаса крушения своего уродливого мира.
«Почему ты плачешь, Ева?»
«Чтобы ты не подумал, ничего такого… Ты мне не нужен, Титов. Это не любовь. Просто… Я просто…»
«Хватить лгать… Ты же понимаешь, почему тебе больно».
«Гори в аду, Адам!»
«Сгораю».
Мысли, как кипяток, бурлят в голове. Вырываются. Перемешиваются. Подталкивают к более решительным действиям.
Как только охрана заходит за угол дома, девушка спрыгивает на припорошенную снегом землю. Подбегает к домофону и без каких-либо раздумий вводит код безопасности.
Система пищит и щелкает замками, приглашая ступить на территорию Исаевых.
Пока Ева бежит через двор, алабай прекращает свои движения. Рассматривая ее, он склоняет голову на бок. Узнавая хозяйку, с радостным лаем несется следом за ней. Толкает мордой под ягодицы и тоскливо скулит, когда Ева не останавливается, чтобы поиграть с ним.
В один широкий прыжок девушка взлетает на крыльцо. Огибая дом, привычно тянет на себя тяжелую дверь заднего входа и замирает, окунаясь в атмосферу забытой жизни. Запахи, визуальная картинка, неуловимые ощущения — все действует отравляюще. Одним махом выбивает дух.
Не отдавая отчета своим действиям, Ева зажимает нос рукавом куртки, словно воздух в доме по-настоящему инфицирован. Ноги совершают шаги, затуманенный взгляд ползет по помещению. Грудная клетка сжимается, непостижимо сдавливая внутренние органы.
Высокие зеленые растения в громоздких горшкам, отполированная до нежилого лоска мебель, сверкающий идеальной чистотой паркет, полки с книгами, которые никто дважды не держал в руках… Венец кошмарных воспоминаний — фортепьяно.
Аппликация семейного гнезда, в которой не хватает самого важного — жизни.
Фрагменты воспоминаний сыплются беспорядочным потоком. У Евы в ушах звенит ее собственный высокий голос. Она кричит и ругается, ей отвечают жестким непоколебимым тоном. Щеку опаляет резкая пощечина. Гневный голос отца, неприкрытые угрозы, мрачная мелодия фортепьяно, молотящие удары по двери, хрип вместо крика, высокопарные речи матери…
Сердце Евы повторно начинает колотиться с болезненной силой. Кажется, с секунды на секунду его разорвет на части. Комната вращается и теряет четкость. Из нее быстротечно утекает весь кислород. Боль в голове нарастает резкими рывками. Если не сердце, то именно она разорвет Еву на части.
«Перестань видеться с этим парнем!»
«Думаешь, я была счастлива, когда узнала, что она снова с ним встречалась?»
«Думаешь, мне было приятно забирать Еву из полицейского участка? Думаешь, я не проела себе мозги, воображая «как» и «почему» она там оказалась с ним?»
«Не ходи к нему, Ева…»
Адам. Его руки. Самодовольная ухмылка. Грубые слова. Глаза — все перечеркивают. Они ее боготворят. Согревают. Утешают. Возвышают.
«Давай, как в жизни. Со всеми демонами и тараканами».
«Тебе уже страшно, милая?»
«Ты думаешь о том, что я сделаю, когда поймаю тебя?»
«…я буду вести себя очень-очень плохо, но ты все равно любить меня будешь. Любить, как сумасшедшая…»
Пол притягивает потолок. Стены рушатся, фигурально отражая внутреннюю катастрофу Евы Исаевой.
«Люблю…»
«Люблю, Титов!»
Это чувство заполняет и распирает ее изнутри. Одним толчком оно подбрасывает, как мячик, и выталкивает наружу неподготовленную к чему-то подобному душу. К несчастью, без нее, как и без сердца, нельзя жить. С глухим ударом она ухает обратно в тело Евы. Все ее психологические и духовные свойства, чувства и эмоции, наконец, соединяются.