Улика
Шрифт:
— Добрый день. Говорит Олив Коулер, номер 555-3282. Извините, что некому с вами поговорить. В настоящий момент я нахожусь в супермаркете, но буду дома около половины пятого. Если вы оставите свой номер и то, что вы хотите сообщить, я перезвоню вам, как только вернусь. Если вы звоните подтвердить, что вы придете на новогоднюю вечеринку, просто назовите себя и мы увидимся с вами вечером. Пока.
У меня сжалось сердце. Никто не поменял кассету после смерти Олив, и вот она снова была там, навечно оставшаяся в том предновогоднем дне, записывающая свое сообщение, прежде чем отправиться покупать продукты для вечеринки, которой не суждено было состояться.
Словно подчиняясь какому-то болезненному импульсу, я снова нажала на кнопку со звездочкой. Четыре гудка и снова Олив поднимает трубку, ее голос звучит глухо, но он все еще полон жизни. Она все еще собирается покупать овощи к вечеру, все еще просит оставить свое имя, номер и что вы хотели бы передать. «Пока»,— сказала она. Я знаю, что, набери я этот номер еще сотню раз, она все так же будет повторять «пока», не зная еще, что прощается навсегда.
Последний звонок Энди был к Олив, но что это могло означать? И вдруг словно молния сверкнула у меня в мозгу. Я увидела, как Олив открывает дверь, в руках у нее сумки с овощами, пластиковая бомба в пакете, адресованном Терри, покоится сверху на сумке. Когда дверь открылась, зазвонил телефон, вот почему она в спешке бросила пакет. Может быть, Энди знал, что на пороге ее ждет эта посылка, и позвонил, чтобы их предупредить.
Я заперла двери квартиры, села в машину и поехала обратно в город, свернув с дороги, чтобы наскоро проглотить ланч в бистро. По логике вещей, следующей моей остановкой должен был быть дом Коулеров, однако, повернув на дорожку, ведущую к дому, я почувствовала волнение и тревогу. Я, естественно, не была здесь со дня взрыва, и мне вовсе не хотелось снова переживать этот кошмар. Я припарковала машину напротив дома и бодро шагнула через дыру в заборе, где раньше были ворота. От них остались только два столба, и железо было скручено в тех местах, где бомбой сорвало тяжелые деревянные ворота с петель. Местами обгоревшие кусты были совершенно голыми.
Я подошла к дому. Зияющее отверстие на том месте, где раньше была входная дверь, было забито небольшими кусками картона. Одна из колонн, поддерживающих навес над крыльцом, раскололась надвое, и на ее месте была наскоро сооружена подставка из подручных материалов. Дорожка выгорела, трава по бокам была редкой и черной. Перед входом стояли козлы и табличка, которая предлагала воспользоваться черным входом. Я все еще чувствовала слабый горьковатый запах луковиц, разбросанных по двору, словно горсть жемчуга.
Я почувствовала, что мой взгляд неудержимо притягивает то место, где беспорядочной массой лежала в тот вечер Олив. Я припомнила теперь, как я предложила понести пакет, раз уж обе руки у нее были заняты сумками с зеленью. Ее небрежный отказ спас мне жизнь. Иногда смерть проходит совсем рядом, подмигивая, кивая, с ехидным обещанием вернуться за нами в другой раз. «Интересно,— подумала я,— ощущает ли Терри такое же чувство вины за то, что Олив погибла как бы вместо одного из нас?»
Я затаила дыхание и трясла руками, словно марафонец в середине дистанции, и затем зашла с тыльной стороны дома. Я постучала в дверь и приложила ладонь козырьком к стеклу, чтобы взглянуть, нет ли дома Терри или экономки. Никого не было видно. Я подождала, затем снова постучала. В нижнем правом углу окна кухни стоял знак системы сигнализации с надписью «Вооруженная охрана» в нижней части. Я отошла чуть-чуть назад и осмотрела местность. На панели охраны справа от меня горел красный огонек, означающий, что система включена. Если бы огонек был зеленым, грабитель знал бы, что можно спокойно приступать к работе. Я достала из сумочки визитку и набросала короткую записку, в которой просила Терри позвонить мне, когда он придет домой. Я снова села в машину и поехала к Вудам. Как мне казалось, он все еще должен быть там.
Свет заходящего солнца струился на дом Вудов с его потрясающим фасадом. Трава была свежеподстрижена, короткая, густая и ярко-зеленая, похожая на ковровое покрытие. За обрывом океан был ярко-голубого цвета, поверхность его была испещрена белыми флажками, что означало, что с моря идет сильный ветер. Мне в спину дул горячий ветер пустынь, и пальмовые ветви начинали сильно качаться в тех местах, где два ветра встречались. Маленькая красная спортивная машина Эш стояла на круговой дорожке рядом с БМВ. Мерседеса Терри там не было. Я обошла дом, подошла к длинному невысокому кирпичному крыльцу со стороны океана и позвонила.
Горничная впустила меня и оставила меня в вестибюле, а сама пошла поискать мисс Эбони. Я спросила Эш, но, видимо, мне слишком много всего хотелось сразу. Мне ужасно хотелось иметь хоть какую-нибудь версию, но я все еще искала наугад. Я не могла быть слишком далека от истины, но ясного представления о том, какого рода открытие меня ожидает, у меня не было. В данных обстоятельствах единственное, что я могла сделать, это продолжать планомерное прочесывание. Басс был единственным членом семьи, с которым мне не хотелось вступать в контакт. Не то, чтобы это что-то меняло, но гордость есть гордость. Кому захочется вести светскую беседу с любовником твоего бывшего супруга? Нужно было следить, чтобы мое чувство обиды не заставило меня стать пристрастной по отношению к нему.
— Здравствуй, Кинзи.
У подножия лестницы стояла Эбони. Ее бледное овальное лицо было гладким, словно яйцо, лишено всякого выражения и демонстрировало потрясающее самообладание. На ней было отрезное платье спортивного покроя из черного шелка, подчеркивающее ее широкие плечи, стройные бедра и длинные, красивой формы ноги. Ее красные туфли на шпильках добавляли ей не меньше пяти дюймов росту. Волосы были гладко зачесаны назад. Полоски румян на скулах были похожи скорее на признак стрессового состояния, чем на здоровый румянец, который они должны были означать. Согласно семейной мифологии, Эбони была одна из тех людей, что постоянно ищут острых ощущений и тянутся к таким развлечениям, которые чреваты безвременной гибелью: прыжки с парашютом, водные лыжи, восхождение на вершины каких-нибудь невозможно крутых утесов. В динамической картине развития семьи ей, по всей видимости, была отведена роль человека, ведущего отчаянный образ жизни. Так же, как Басс, например, был создан для тщеславия, безделья и самодовольства.
Я сказала:
— Нам нужно поговорить.
— О чем?
— О смерти Олив. Лида Кейс погибла тоже.
— Басс рассказал мне.
Моя улыбка слегка горчила.
— Ах, Басс. Как он оказался связанным со всем этим? Почему-то у меня такое подозрение, что ты могла позвонить ему в Нью-Йорк.
— Верно.
— Грязная, игра, Эбони.
Она невозмутимо пожала плечами.
— Это, черт возьми, все твоя вина.
— Моя вина?
— Я спросила у тебя, что происходит, но ты ничего не стала мне рассказывать. Это моя семья, Кинзи. Я имею права знать.
— Ясно. А кто придумал вовлечь в это дело Дэниела?
— Я, но выследил его Басс. У него был роман с Дэниелом много лет назад, потом Басс его бросил. Тогда это все у них оборвалось на неопределенной стадии. Дэниел был только счастлив помочь ему в надежде, что вновь разгорится былое пламя.
— А по дороге можно было между делом предать меня.