Чтение онлайн

Насколько я знаю, для моего деда потеря сына стала чудовищной трагедией. Словно был еще какой-то Бог, в которого он не верил: жестокий, своенравный и докучливый, который не просто вещал с неизмеримых, глухих высот, а еще и двигал людьми и событиями, как пешками в своей игре; ненасытный, злобный, властолюбивый, изощренный Бог, который не прощал ошибок и – в отместку или в назидание – пикировал с высоты на людские жизни и судьбы, как ястреб – на полевую мышь. Если смерть моего отца и поколебала веру деда, этого никто не заметил, но я знаю, что и по сей день он скорбит о сыне и раз в полгода просыпается от страшного сна, в котором горят стены, беснуются языки пламени, а сквозь клубы черного дыма доносятся крики и стоны.

С той поры жизнь потекла по другому руслу: в общем и целом, дела идут неплохо, наши ряды множатся (во всяком случае, так мне казалось), но все сложилось бы иначе, если бы Элис и Крис остались в живых, а Сальвадор мог разделить свою старость с Аасни и Жобелией. Но нет: трое умерли, а Жобелия сначала отдалилась от Общины, а потом и вовсе от нас ушла.

Моя двоюродная бабка скорбела безутешно, страстно, эпически: она буквально рвала на себе волосы – все слышали такое выражение, но мало кто видел, как это происходит. Впрочем, я и сама не видела этого воочию, но последствия были просто жуткими.

Жобелия отказывалась от пищи, перестала готовить и вообще не вставала с постели. Она считала, что пожар случился по ее вине: в ту ночь она пошла спать, вместо того чтобы остаться на подхвате у Аасни и следить за скороваркой; более того, она вбила себе в голову, что трагедии бы не произошло, сообрази она вовремя прочистить предохранительные клапаны, которые – сестры об этом знали – уже давно забились овощной массой, отчего давление нагнеталось сверх установленной нормы. Жобелия, которая, не в пример сестре, никогда не пренебрегала правилами безопасности, кляла себя, что не отвела беду.

Однако мало-помалу Жобелия приходила в чувство. Она начала вставать и есть, хотя сама теперь не готовила даже простейшие блюда. Калли и Астар, дочери Жобелии, тихо и незаметно заняли место своей покойной тетки, встали к плите, взяли на себя уход за матерью и все домашние хлопоты семьи Умм. А Жобелия добровольно обрекла себя на затворничество, не занималась домом и не проявляла видимого интереса к хозяйству; она обреталась без дела в четырех стенах и почти не разговаривала с родными. Через год после пожара, день в день, никого не предупредив, она ушла из Верхне-Пасхального Закланья.

В оставленной ею записке мы прочли, что она отправилась навестить свою родню – которая теперь жила в Глазго – в надежде на примирение. Позже, по слухам, они кое-как нашли общий язык, но при этом Жобелия искала только прощения и понимания, а не пристанища; она и оттуда уехала – на этот раз неведомо куда. Астар, Калли и Сальвадор, кажется, смутно верят, что она еще жива и находится под опекой, но ее дочери в ответ на любые расспросы только замыкаются в себе, а Сальвадор сильно гневается.

В моем представлении, после того пожара дедушка изменился до неузнаваемости. Внешним признаком этих перемен стало его пристрастие к белым одеждам вместо черных; что гораздо важнее – он утратил значительную долю своей увлеченности и энергии; на какое-то время, как рассказывали близкие ему люди, Общину даже охватил дух уныния, потому что ласкентарианское вероучение сбилось с проторенного пути. В конце концов жизнестойкость веры все же восторжествовала, а дед ощутил бодрость и прилив внутренних сил, но, как я уже говорила, наше бытие так и не вернулось в прежнее русло, хотя с виду все шло гладко.

Ничуть не сомневаюсь, что для меня этот пожар тоже не прошел бесследно. Мои воспоминания начинаются с образа щемящей синей пустоты, запаха отсыревшего пепла, стонов двоюродной бабушки; через два года ко мне пришел Дар Целительства.

В пределах и за пределами наших угодий у меня всегда были заветные местечки, какие находит для себя каждый ребенок, – они служат надежными ориентирами в пространстве, да и потом на долгие годы сохраняют для нас особый смысл, особенно если мы не покидаем родные края и если в окружающем мире не происходит больших потрясений. Для многих ребят эти тайные уголки становятся спасительными укрытиями; в моем случае они были просто островками тайны, потому что у меня не возникало желания сбежать из Общины и где-нибудь спрятаться – разве что от чрезмерного внимания.

В детстве нас с Алланом холили и лелеяли; в Общине дети, можно сказать, катаются как сыр в масле: к ним все относятся с трепетом, ведь они символизируют союз двух душ и сами воплощают душевную чистоту; а нам с братом позволялось еще больше, чем другим, из-за той трагедии, которая оставила нас сиротами. Поскольку я была високосницей и Богоизбранницей, меня баловали даже сильнее, чем брата; чтобы мы не страдали от тяжелой потери, нас постоянно окружали любовью и заботой и выполняли все наши капризы, за исключением самых вопиющих; в силу этого Аллан, по идее, не должен был ощущать мое превосходство, если, конечно, сам не терзал себя муками, которые именуются завистью.

Думаю, любой другой осиротевший ребенок был бы окружен в Общине такой же теплотой, какая досталась нам с братом, но мы, ко всему прочему, были внуками Основателя: он переносил на нас свою любовь к покойным сыну и снохе, а также столь пристально следил за нашим воспитанием, что любое проявление доброты к нам расценивалось, по сути дела, как знак личного уважения к Сальвадору (в каком-то смысле такие проявления были даже предпочтительнее, потому что не отдавали заискиванием).

Впрочем, не следует думать, будто любой ребенок в Общине может ходить на голове; отнюдь нет, но если ты не злоупотребляешь своим привилегированным положением и не вступаешь в открытую конфронтацию со взрослыми, то имеешь все шансы провести в Верхне-Пасхальном Закланье вполне счастливое детство и впоследствии с большой долей убедительности говорить, что это были лучшие годы твоей жизни.

Я устроилась на остове старого самосвала, который проржавел до дыр, порос крапивой и упокоился в паре миль к западу от фермы, в окружении молодых сосенок. Сидя на крыше кабины, я не сводила глаз с коричневатой поблескивающей ленты вьющейся внизу реки. На другом берегу, за камышами и бурьяном, на зеленом выщипанном лугу паслись коровы фризской породы, которые медленно дрейфовали слева направо и всем своим видом выражали неизбывное удовлетворение.

Бабушку Иоланду я проводила до автомобиля, подбадривая ее добрым словом и скромно отказываясь от предложений дальней помощи. На прощание она меня обняла и расцеловала, а потом добавила, что заночует в Стерлинге, чтобы на всякий случай быть поближе ко мне. Я заверила, что нет никакой необходимости так себя связывать. Иоланда сказала, что запланировала это с самого начала, а потому сейчас доедет до города, снимет номер в гостинице и сразу позвонит Вудбинам, чтобы оставить свои координаты. У меня не хватило духу остудить ее пыл, и мы с ней решили, что так тому и быть. Она отъехала, почти осушив глаза. Помахав ей вслед, я вернулась на ферму.

Там мне оставалось только уединиться у себя в спальне – скромной каморке с верхним окном и наклонным потолком. Ее обстановку составляли гамак, небольшой деревянный стол со стулом, комод со стоящей на нем керосиновой лампой и задвинутый в самый угол покосившийся шкаф. В нем хранились немногочисленные (весьма и весьма немногочисленные, так как посылка из Бата еще не пришла) предметы одежды и кое-какие сувениры, привезенные из ближних поездок. Вот, пожалуй, и все.

Если судить по этому перечню, как же мало накоплено за прожитые годы, подумала я. Но при этом они оказались такими насыщенными! Всей своей жизнью, всем лучшим в себе, всем своим существом я была связана с Общиной, с этими людьми, угодьями и постройками, со здешним укладом. Если мерить меня какими-то мерками, их надо искать именно в этом, а не в презренных личных благах.