Чтение онлайн

— Моя задачка как раз в том, чтобы рассказать читателям, как вы этого достигли. Наш альманах читают люди, склонные к изобретательству, к инженерным фантазиям. Как вам впервые пришла в голову идея унипериса?

— Кто-то сказал, что всякая человеческая голова подобна желудку — одна переваривает входящую в нее пищу, другая от нее засоряется. В тот момент она у меня варила, как крутой кипяток яйца.

Он замолчал, что-то вспоминая.

— Вы видели Фригиду?.. Ах, да, конечно… Интересно, что многие так и ходят под зонтиком, хотя дождь давно уже кончился…

Он вылез из кресла, как из болота, дошел до секретера в углу, покопался в нем и протянул мне листок, окруженный желтой рамкой времени. Письмо начиналось изысканно: "ВАШЕ ИЗЯЩЕСТВО!"

— Это ей, — пояснил Смирнофф. — Фросе, простите, Фригиде… Господи, какая у нее была божественная фигура!

Смирнофф со стоном вкушающего любимый деликатес опустился в свое кресло.

— Сейчас уже все бани посносили, правда? — вдруг с неподдельным интересом спросил он меня.

— По-моему, да… Одни сауны.

— Во! А тогда еще были бани. После школы мы бежали купаться на реку, а на том берегу стояла баня. Женская. И если переплыть да забраться на высокую ветлу, то можно было разглядеть что-то смутно желанное… Из-за большого расстояния все казалось красивым, а горячее воображение превращало красивое в прекрасное. И очень хотелось быть поближе. Про это вы напишите?

Я представил себе реакцию шефа. Наверняка, скажет что-нибудь подобное: "Вы сели в лужу, сэр, и похожи на йога, усилием воли втягивающего в себя воду." Сказал об этом Смирноффу. Тот усмехнулся:

— Ваш шеф похож на человека, у которого никогда не болели зубы, у таких обязательно плохо пахнет изо рта.

— Вы правы, шеф тверд, как цензор советского Главлита, когда дело касается принципов морали и никогда не пропустит на страницы альманаха идею, что великое открытие сделано только потому, что автор любил в детстве подглядывать в женской бане. И все-таки как это было?

— Работа… работа… и снова работа. Тридцать лет на одном из почтовых ящиков и теперь не надо переплывать реку и забираться на высокую ветлу, чтобы войти взглядом сквозь непроницаемое… Хотя оказалось, что непроницаема и непреодолима совсем другая преграда.

Я стал известен, попал в энциклопедию. Меня поставили в известность. Так и стою среди нее. И ничего мне неизвестно…

Смирнофф вдруг по-детски, обезоруживающе улыбнулся, подмигнул мне, поднес палец к губам и вернулся к своему креслу.

Развернул его, нажал на что-то в подлокотнике, боковина распахнулась, обнажив мини-бар.

— Помните очень давнишний фильм, там чекист приходит в дом, а хозяин неожиданно спрашивает: "Простите, вы русский человек?" Чекист осторожно подтверждает и тогда хозяин радуется: "Значит, водочку пьете!" Нуте-с, по паспорту вы россиянин, а по крови?

— Питие есть веселие Руси.

— Грамотно, — одобрил Смирнофф и добавил, разливая по стаканам, — даже сабля, если ее не купать в крови, ржавеет.

Мир потихоньку оживал.

Побежала по жилам кровь, раскрылись весело глаза и в серой, сумеречной комнате, как сквозь бинты реставратора старых полотен, явились краски. Я обнаружил, что в углу на четвереньках бегемотом стоит красный диван, а гардероб, удушливо дразнясь, прищемил дверкой синий язык галстука.

Вдруг за почерневшим окном жирно ударил гром, капли дождя загрохотали крупным горохом по подоконнику, Смирнов щелкнул выключателем и воссиявший свет стал озарением, что мир не так уж дурен.

— Мне нравятся в моей жене две вещи — это подбородок, — сказал Смирнов и мы расхохотались. Так было смешно, словно мы со Смирновым заразились общей болезнью.

А когда по комнате поплыл дым первой затяжки, то представилось, словно сидим мы с ним на корточках у костра и курим трубку.

А жены разрезали труп врага и жарят его печенку.

Раздался кулачный грохот в дверь.

— Фригидище, — буркнул Смирнов. — Нечего было хлопать дверью так, что замки сработали.

Смирнов дождался пока окончится очередная атака Фро:

— Вы обещали Фригиде заплатить за интервью? Лучше сделайте это незамедлительно или скройтесь от нее в больницу, причем лучше сразу в травматологическое отделение — все равно она вас найдет и изуродует. А тут хоть врачи будут рядом. Все-таки хорошо плачет тот, кто смеется последним.

Смирнов посмотрел на меня и понял мой немой вопрос.

— Время превратило Ее Изящество Фро в мегеру. И ничего я не смог поделать, не преодолел непроницаемую преграду духовной черствости. Волос в супе, который она ест, поражает ее гораздо больше, чем атомный взрыв на другом конце земного шара. Мужчина всегда рассуждает так: если женщина курит, наверное, она не только курит, но и… А когда мужчина пьян, это "наверное" превращается в наверняка. Я думал, что совершенство по имени Фро не может быть обделено добротой и разумом, и я был пьян от любви… Все люди — живые. И наделил нас Господь системой, но у одних она такая нервная, что стреляя себе в висок холостым патроном, они умирают от разрыва сердца, а других не прошибает даже стон беременной женщины, раненной в живот. Тогда кто позволил "другим" блевать на мое Евангелие?

Потихоньку наступило похмелье. Все равно, что перевернуть всю игру задом на середку.

— А почему бы вам не издавать календарь антисемита? Для памяти… для "ПА-МЯ-ТИ"…

Смирнов умолк, молчал и я, Игорь Колокольников, русский поэт и писатель, зарабатывающий себе на сэндвич и виски журналистским трудом, потому что перестройка в моей стране наконец-то кончилась и рубль стал конвертируемым. А вот мой босс — чистокровный янки и он больше не желает вкладывать "зелень" в издание журнала "Третий глаз", потому что выгоднее СУПЕР-ТИ-ВИ. Это раньше, когда болела нога, лечили ногу, а надо было лечить голову. А молчали мы потому, что теперь, когда встречаются два россиянина, обязательно возникает такая пауза, эта минута молчания, словно в память о застреленных, зарезанных и повешенных, в память о крови, пролитой во время Великой гражданской, в память о разорванной на куски и проданной Родине. В этом не виноват ни Смирнов, ставший Смирнофф, ни Фрося, превратившаяся во Фригиду, ни Игорь Колокольников, ныне Гарри Белл, в этом виноваты и Смирнов, и Фрося, и я — все вместе.

Третий глаз… Третий глаз…

Третий глаз — это совесть каждого и нации — подбит, закрыт и ни черта не видит, хоть дай ему униперис.