Чтение онлайн

– Гордые, Блинов, к Сысою не стучатся. А такие, как ты...

– Между прочим, я тебя, артист, тоже не в филармонии встретил, верно? — резко перебил Блинов.

– Я хотел сказать, что такие, как ты... — Актер красиво откинул голову, как Овод перед расстрелом.

Блинов уставился голубыми глазами в отважное лицо актера.

– Кстати, вспомнил, где я тебя последний раз видел. На вечерухе у Гиви-стоматолога. Ты песенками нас ублажал. Одна такая — про кота и осла. Дескать, кот свободен, а осел в ярме. Пыжился ты здорово, артист: мол, вот я каков. Бабы млели, даже обо мне впопыхах забыли... Долго тогда ты нам пел. Жрал и пел... А вот как зовут тебя, забыл, извини.

Актер покраснел. Достал платок, утер пухлые губы. Блинов поставил на прилавок кружку с недопитым пивом.

– А то приходи еще, приглашаю. Споешь. Да и пожрешь от пуза задарма.

Блинов подхватил коробку и отошел не простившись. Дойдя до конца переулка, он свернул на Главную улицу. Знакомая до мелочей, шумная, с громадными витринами, Главная улица действовала на Блинова успокаивающе. И с каждым шагом Серега Блинов все более превращался в Сергея Алексеевича Блинова. Мозг начинал работать четко, направленно. Это уже не был рефлексирующий тридцатипятилетний красавец, оскорбленный в своих чувствах. И запутанные дела, в центре которых стоял добродушный с виду увалень в волчьей шубе, укладывались в его размышлениях в четкую систему...

Одним из немногих принципов, которых придерживался Сергей Алексеевич в своих делах неукоснительно, была точность. Если он как Серега Блинов мог позволить себе любую неверность, забывчивость и суесловие, то в другой жизни, будучи Сергеем Алексеевичем Блиновым, он был на редкость обязательным человеком. И сейчас, стоя перед входом в бар «Кузнечик», он с удовлетворением взглянул на взметнувшиеся над Главной улицей старинные часы с ажурными стрелками. Без двух минут семь!

У подъезда бара «Кузнечик», как обычно к этому времени, уже гомонила очередь, почтительно поглядывая на внушительную фигуру вышибалы в байковой тяжелой ливрее. Заметив Блинова, вышибала набрал в здоровенную грудь воздух: «Пра-апустить! Бронированное место!»

Очередь нехотя расступилась. Оставив в гардеробной коробку с продуктами и шубу, Блинов спустился по винтовой лестнице в «трюм», где у дальнего столика уже приметил сухонькую фигуру Платоши.

Безрассудство нередко подчиняло себе поступки Фиртича, овладевая им внезапно и целиком. Наваждение, да и только... В перерыве конъюнктурного совещания он позвонил в бар «Кузнечик» и пытался выяснить, работает ли вечером официантка по имени Анна. Трубку взял какой-то грубиян, вероятно, тот неприятный тип в лиловой ливрее. Грубиян предложил прийти самому и узнать, если есть охота... А охота была, и еще какая. Всю вторую половину совещания Фиртич то и дело ловил себя на мысли, что думает об Анне. И сейчас, стоя у стеклянных дверей выставочного зала, он желал одного: чтобы начальник управления перенес свой визит в Универмаг на завтра.

Большинство участников совещания уже разошлись. Стукнула дверь — и, пятясь, на улице показался Дорфман. Следом появилась продавщица отдела Татьяна. Вдвоем они несли громоздкий мешок, из которого углами выпирали коробки с обувью. Уложили мешок в «пикап» и ушли за следующей партией. Фиртич, разминаясь, сделал несколько шагов вдоль тротуара. Он условился встретиться с начальником управления на улице, но Барамзин задерживался. На углу в табачном киоске Фиртич купил сигареты.

– Не травись, угощаю, — послышался за спиной голос Табеева.

Директор универмага «Фантазия» протянул Фиртичу портсигар, на крышке которого тускнела золотая монограмма.

– «Герцеговина флор». Царский табачок. Кажется, единственный сорт, который не мешают со всякой дрянью. — Голос Табеева звучал доброжелательно. И сам он в пальто с широким шалевым воротником и высокой шапке казался человеком, попавшим сюда из далекой дореволюционной зимы. Еще этот многоярусный подбородок, тестом сползающий на яркий мохеровый шарф. Барин, да и только...

Фиртич выудил из портсигара длинную папиросу, прикурил. Дымок отдавал сладковатым привкусом лаванды, нагоняя воспоминания о душных ночах где-нибудь на забытой скамье в зарослях тамариска в Гаграх.

– Хозяина ждешь? — усмехнулся Табеев. — Повезешь к себе плакаться?

Фиртич напрягся. Вот одно из тех благоприятных обстоятельств, на которые он всегда рассчитывал. Главное теперь: не упустить, сделать правильный ход. К тому же Табеев, проявив нетерпение, раскрыл себя еще тогда, перед совещанием.

– А чего это ты так разговариваешь со мной, Пров Романович? — негромко спросил Фиртич.

Но и Табеев был не лыком шит.

– Как же мне с тобой разговаривать, Константин, если ты только себя и видишь? Ты один настоящий коммерсант, а остальные — навоз.

Табеев посмеивался, щеря желтые прокуренные зубы: отбился, теперь его черед ходить. А ходить у него есть чем. И Фиртич это почувствовал. Не свои мысли он сейчас высказывает, а его собственные мысли, Фиртича. Именно так, как они излагались директору ресторана «Созвездие» Кузнецову тогда, в кабинете, в день юбилея. Значит, передал Кузнецов их разговор Танееву. Интересно, что он еще передал Табееву? О Гарусове? Вряд ли. Эта игра с Гарусовым и по самому Кузнецову ударить может... Интересно, на какой козе Кузнецов к Гарусову подъехать хочет?

Нет, ничего Табеев больше не знает, на пушку берет. Но кровь попортит своими недомолвками. Начнет трясти пыль по управлению, а там кое-кто только этого и ждет: многим не по душе директор «Олимпа» со своим независимым характером... Фиртич швырнул в грязно-серый развал едва начатую папиросу. Полез в карман, достал свою пачку.

– Вот что я вам скажу, Пров Табеев! — Этот переход на «вы» хлыстом стеганул Табеева по крупному рыхлому лицу. — Вам ведь, Пров Романович, ничего не нужно. Предложи вам завтра весь пакет заказов на оборудование — ногами-руками отбиваться станете. А сейчас стараетесь обиженным прикинуться. Выгодно! Если что — можно пожаловаться, что все внимание одному «Олимпу»... Не встревайте, Пров Романович, предупреждаю. — Голос Фиртича звучал значительно. — Директор «Олимпа» я, а не вы. Хоть у вас и опыта больше, и возраст подходящий по нашим принятым меркам. Сомну я вас, Пров Романович, так как дело это мое кровное и единственное. И ради него ничего не пожалею.

– Угрожаешь мне, Константин? — опешил Табеев.

– Предупреждаю! В одном котле варимся. Только отличаюсь от вас тем, что ничего не пожалею. А ведь лично вам, Пров Романович, есть чего опасаться.

Табеев, не скрывая изумления, смотрел на бледное лицо Фиртича.

– Нехорошо, Константин Петрович, нехорошо. И стыдно. Как же доверять-то друг другу?

Фиртичу было неловко за свою грубость. Но он знал, с кем имеет дело. Против Табеева надо действовать именно так. С кем другим Фиртич провел бы время за чашкой кофе, расположил, привлек в сообщники. Только не с Провом Табеевым. Есть люди, которых любая деликатность выводит из себя, как бы напоминая им о собственной ущербности. Они пасуют только перед силой...